Он уныло брел по тротуару к метро, ругая себя за то, что согласился показать ребятам цирк, где выступал отец, привел их на эту площадь, где вместо залитого огнями, зазывающего гостей, как старинные балаганы, цирка шапито оказалось пустое место.
Артем решил, что съездит сюда, еще в тот день, когда мать открыла ему тайну его рождения: цирк-то был единственной ниточкой, связывающей его с отцом, кроме отчества, конечно. Ему хотелось хоть одним глазком взглянуть на арену, а в антракте, быть может, погладить руками ковер, на котором когда-то выступал его отец. Ему казалось, что он представляет себе отца, его фигуру: легкую, подвижную, видит человека невысокого роста — акробат, наверное, не может быть высоким, иначе он не сможет сложиться, повернуться в полете вокруг своей оси или заденет длинными ногами за трапеции и канаты, спускающиеся с купола на арену. Наверное, и ему самому, с некоторым облегчением объяснил себе Артем, не вырасти теперь никогда высоким и тяжелым: будь отец плотным, как Арнольд, он не смог бы оторваться от доски, улететь от нее вверх. Но зато отец был, очевидно, гибким и ловким: случись ему пройти по их с мамой комнате в Артемов закуток к окну, не задевал бы тазом или локтем сервант, как случалось с Рыжим.
Отец, должно быть, был шатеном, как Артем. Мальчик хорошо представлял себе и его лицо, словно видел его где-то на фотографии, а не нарисовал в своем воображении. У отца, по его представлению, был прямой строгий нос, как раз такой, какой хотелось бы иметь Артему, тогда как его собственный нос был чуточку курносым, торчал пуговкой, как у матери. Завершал этот вымышленный портрет волевой подбородок, который, как надеялся Артем, был гладким, выбритым. Он даже расспросил на этот счет мать, и та объяснила: акробаты, как и артисты балета, безбородые, будто бы борода мешает при прыжках, видно, несет в себе лишний вес. Борода, как теперь считал Артем, портит человека.
И зачем только мать уговаривала Рыжего, чтобы тот отдал им свою фамилию? Будь он Ковылиным, его бы стали дразнить Ковылью, почти Костыль, к тому же, носи Артем ту же фамилию, все бы думали, как и старушки во дворе, что Рыжий его настоящий отец. Мысль, что другие люди, по незнанию, могли бы считать именно так, обжигала сердце Артема печалью, а фамилия Макаров, напротив, казалась ему счастливой. Ему мечталось, что, когда по всему городу в самом деле развесят афиши его отца, вся школа, наверное, будет подходить к нему, спрашивая, не родственник ли он того самого Макарова, смелого акробата-прыгуна?
— А где их смотреть-то, афиши? — мягко, уже беззлобно, выспрашивал Геныч.
— Они по всему городу развешены, — с готовностью объяснил Помаза, все еще переживавший за Артема.
— У нас одна дама со львом на заборе висела, лев лысый, пенсионер, наверное, а она ему голову прямо в пасть, — Фралик привстал на цыпочки и, широко разинув для наглядности рот, зарычал на Помазу, будто собирался проглотить его вместе с веснушками и русым хохолком.
— Ну хорошо, — успокоился Геныч, — будем теперь афиши читать. Как твоего отца-то фамилия?
— Макаров, Кирилл Макаров.
— А почему у тебя другая фамилия?
— У меня, как у матери.
— Врешь ты все, Коротков, фамилия всегда по отцу. Так я тоже могу сказать, что мой отец — Олег Попов или Юрий Никулин. Как ты проверишь? Может, к ним спрашивать пойдешь?
— Я скоро фамилию меняю! — выкрикнул Артем, страдая оттого, что Геныч не верит ему.
— Как это? — Геныч остановился посреди дороги, не замечая, что мешает автомашинам, заворачивающим на стоянку такси.
— Перехожу на фамилию отца.
— Разве так можно? — усомнился Фралик.
— Конечно, можно. У меня сестра замуж вышла, так она теперь Зайцева, — вяло подтвердил Помаза, видно, еще не уяснив для себя окончательно, правду сказал Артем про отца-циркача или нет.
— Чтобы фамилию менять, надо сперва паспорт получить, — предположил Геныч.
— Можно и без паспорта, — твердо заявил Артем, будто говорил о реальном деле, а не строил воздушные замки.
Эта мысль, промелькнувшая в разговоре с Генычем случайно, вдруг захватила Артема. Но для матери Рыжий с колючей бородой был, конечно, дороже, чем его отец Кирилл Макаров, который, наверное, не приедет к ним, раз столько лет не напоминал о себе, исчез в никуда.
— Опять ты без дела слоняешься? Ходит взад-вперед, как маятник, аж в глазах рябит!
Мать ласково пожурила Артема, бережно укладывая после стирки на чистое полотенце черный пушистый мохеровый свитер, который связала для Рыжего. Конечно, оставалось высушить обнову на столе, не подвешивая прищепками на веревку, чтобы не растянуть.
