Артем, задумчиво вздохнув, промолчал. Новая неделя началась для него с огорчений. Никак не приходила зима, и стоило залить во дворе каток, как он тут же расплывался на утро, превращаясь в месиво воды и снега. А главное — Рыжий вдруг взял бюллетень, не захотев поехать в слишком ответственную, как объяснил маме, для его инженерных познаний командировку, и, послав кого-то вместо себя, на целую неделю засел дома. Жить в их тесной, маленькой комнатушке стало невмоготу: ни уроков толком не сделаешь, ни поспишь немножко днем, что, случалось, позволял себе Артем, чтобы легче подниматься на зарядку утром.
— Ты что молчишь-то? Язык, что ли, русский забыл? На каком теперь наречии с тобой прикажешь разговаривать?
— А что говорить-то? — буркнул Артем, забившись в свой угол, чтобы не видеть ни матери, ни Рыжего, холеная борода которого раздражала своей обманчивой солидностью. Как ни старался Артем не думать об этом, он понимал, что с появлением здесь отчима главным в комнате, в жизни для матери стал Арнольд, а вовсе не он. К Рыжему она никогда не приставала с вопросами, почему тот сидит сложа руки, почему не починит выключатель или не вынесет ведро с мусором. Рыжий, хоть и числился у них жильцом, но вел себя, будто в гостинице. Мать ходила за ним, как за маленьким ребенком: стелила постель, убирала и относила на кухню грязную посуду, словом — помогал ей по дому только Артем. У других соседей, где мужья жили давно, а не сваливались, как Рыжий, точно снег на голову, обязанности по дому делились иначе, и роль мужчины была более заметна, привычна. Даже Ключкарев, считавший себя начальником, иной раз разгуливал по коридору с молотком, будто высматривая, куда бы вбить гвоздь. Рыжий же пока оставался мастером на все руки только на словах, и ремонт, о котором все время просила мать, делать не слишком спешил. Будто присматривался, стоит ли овчинка выделки. А мать если и поругивала Рыжего, то днем, а вечером у них так или иначе наступал мир. Такая порой строгая с Артемом, мать легко уступала Рыжему, значит, прощала ему все огрехи в поведении и обещания, так и повисавшие в воздухе миражами.
— В шахматы, что ли, сыграл бы, — предложила мать.
— Он со мной играть не хочет. Наверное, проиграть боится, — снисходительно заметил Рыжий, отложив в сторону газету «Советский спорт».
— Кто боится, я? — опешил Артем, выглянув из-за серванта.
— Уж не я, наверное.
— Было бы кого бояться, — обиженно бросил Артем, лихорадочно выискивая следующую фразу, которая поставила бы Рыжего на место, но, поймав строгий взгляд матери, промолчал. Она ужасно переживала, когда он вдруг начинал говорить с Рыжим грубо.
— Ну, тогда расставляй, раз не боишься.
— Расставляет тот, кто проиграл.
— Мы же в тот раз не доиграли.
— А первая партия?
— Ах, первая. Я думал, что она вне зачета, так сказать — проба фигур.
Артем молча вынул из секретера шахматную доску, высыпал на диван фигуры.
— Ну вот, и сыграйте, чтобы знать, кто сильней, — мать, поглаживая Артема по голове, словно прося его быть разумнее, сдержанней, помогла ему расставить фигуры на доске.
Рыжий, покинув кресло, важно, точно гроссмейстер, ждал, когда все будет готово и можно будет совершить первый ход, но потом вдруг отказался от жребия и взял себе черный цвет, должно быть, решил отсиживаться в обороне в расчете на «зевок» противника.
Артем продвинул вперед королевскую пешку и отошел, решив играть сегодня стоя, как мастера в сеансе, чтобы не сидеть все время за доской, чтобы не видеть перед собой Рыжего, его красные губы, застывшие в надменно снисходительной гримасе, его быстрые, цвета пивной бутылки глаза, подмечавшие в жизни Артема то, чего он не хотел бы показывать взрослым, чего, кажется, не знала о нем мать.
— Е5 — Е7,— продумав с минуту, Рыжий объявил вслух свой ответный ход.
Дальше партия складывалась чудно: Артем переставил своего коня, и конь Рыжего тут же прыгнул через голову пешек; белые ввели в бой слона, и черный слон совершил такой же маневр.
Артем, развивая фигуры по привычному плану испанской партии, после очередного хода выглянул в окно и оторопел. По тротуару, направляясь к его дому, неторопливо, все время наблюдая за собой как бы со стороны, как ходят молодые красивые женщины, для которых небезразлична реакция прохожих, шла новая химичка Ангелина Захаровна в черном кожаном пальто и остроносых сапогах на тонком высоком каблуке. За нею на почтительном удалении, прячась за спины прохожих и столбы уличных фонарей, ступая по-кошачьи, следовал Геныч с гримасой почтительного любопытства на лице. Боясь быть замеченным, он поминутно дергался, озирался назад, подавая знаки растопыренной ладонью правой руки. Знаки предназначались Помазе и Фралику, которые, держась друг за друга, следовали за своим атаманом, не смея приблизиться к химичке на дистанцию, которую отважно позволил себе Геныч.
— Что ты там застрял? — крикнул Рыжий.
Артем, озадаченно почесав в затылке, вернулся к доске.
— Я уже ходил. Теперь ваш ход.
— Где ты ходил? — не поверил Рыжий.
— Вот этой пешкой.
