Мирза словно ошалела. Папа бросается ей наперерез. Слониха останавливается как вкопанная. Стоп-стоп-стоп раздается по цепи. И как поезд тормозя, с толкачами, начинают останавливаться звенья кавалькады. Я в самом центре. Перед трибуной. Лили, ура! – я взмахиваю рукой, подражая папе, и Лили, свернув хобот кренделем, поднимает его над головой, издавая громкий торжествующий клич. Я раскланиваюсь под аплодисменты. Лили берет меня на хобот и, слушаясь моей команды, легко вскидывая ноги, гордо, строевым шагом, проходит по площади.
– За сообразительность, выдержку, за то, что ты – артистка! – прижимает меня к себе папа, целуя мои глаза, брови, волосы, бант. Он такой счастливый, а мама плачет и улыбается.
– Наташа, а радость-то у нас какая! – Мама опускается передо мной на колени, расправляя смятый костюм и поникший бант. – Поздравь папу. Он получил звание заслуженного артиста. Мы едем в Москву на два дня. Скорей, скорей собираться… Едем сегодня…
Дорога, купе. Папа мне рассказывает о своем детстве. Мне хочется все время смеяться, но я захлебываюсь в кашле, и после термометра, показывавшего 38,6, радость становится тише, а на мамином лице снова тени заботы, усталости и напасти.
Мы в Москве. У бабани. Рассматриваем сафьяновый футляр папиного звания и орден, который называется Трудового Красного Знамени. Маленькое знамя из металла всегда будет у папы, чтобы все знали, что и в цирке есть стахановцы труда. Мне хочется говорить обо всем, но говорить больно. У меня серьезная ангина. Бывает просто так ангина, но если у нее есть прозвище – она серьезная болезнь, или «стрептококнутая» ангина в тяжелой форме. На шее у меня теплый шарф. Я льну к бабушке. Мне грустно, что вместо жабо бабушка видит на мне неказистый шарф из верблюжьей шерсти. Садимся за стол, и вот оно мое счастье, моя награда. Папа сидит рядом с бабаней, там, где раньше сидел дедушка Дуров, а я по правую руку от папы. Я теперь настоящий работник.
– Да, Юра! Я очень растрогана. Ведь у нас в семье уже два заслуженных артиста: Владимир Леонидович и Юрий Владимирович Дуровы. – Бабанины губы вздрагивают, и дивные большие глаза становятся глубокими, ласковыми, устремляются к папе.
– Бабаня, а я, а я? – хрипло твержу я, отвоевывая частицу бабаниного взгляда.
– А ты? М-да. Что ж, два заслуженных артиста и один пока простуженный. Будем надеяться, что последнее звание недели через две пройдет. – И бабаня повязывает мне поверх шарфа атласную дедушкину ленту, ту самую ленту, на которой много лет он носил свои награды.
Утро. Цветной бульвар. Мы ждем папу. Он пошел в Главк за разнарядкой. Разнарядка – разные ряды. Вот на Центральном рынке молочные, овощные, фруктовые, цветочные ряды. Разнарядка настоящая. А в цирке разнарядка – бумажка, где написано название города: скажем, «Алма-Ата». И мы едем в Казахстан. Если путь далекий, едем в товарном поезде: папа сам следит за морскими львами. Мне очень нравится такая дорога. Один деревянный вагон вмещает два слона, ослика
Пиколлё, ламу, наших собак: африканскую ливретку Слоника и мою дворняжку Майку. Они занимают лучшие места, а мы втроем: папа, мама и я устраиваемся на сене в дальнем углу. Мама хитро придумывает Дорожную квартирку. Стена из квадратных тюков прессованного сена. В стене даже есть окошечко. На окошечке легкая, шуршащая от крахмала марля. Из чемоданов и фанеры сделан стол. Сено прикрыто попоной и ничем не отличается от тахты, даже сверху висит ночничок – он включается от аккумулятора папиной машины «эмки». Веселая, с дымком, разноголосицей гудков, криками маленьких базарчиков дорога. Топленое молоко с румяной коркой в кринке, цыплята с ароматом русской печи, редиска, репа, наконец, яичница и кофе, которые мама готовит на спиртовке, необыкновенно вкусны под чечетку колес товарного поезда.
Рано-рано, когда в окно, что почти вровень с потолком вагона, врезается первый, еще неяркий луч солнца, я протягиваю руки, и тотчас из-под марли появляются две дырочки хобота.
– Доброе утро, Лили! – улыбаюсь я хоботу.
– Подъем, Наталья, подъем! – еще с закрытыми глазами командует папа.
Мы умываемся. Папа смотрит на Мирзу, вздыхает:
– Растет, ничего не скажешь, растет слонишка. Видишь, уже спиной крышу подпирает.
– Да, – соглашается мама, – помнится, я где-то видела картинку: мир держится на китах, слонах и еще ерунда какая-то. Мирза сейчас будто с этой картинки: весь состав на спине держит. Ишь, важная, надутая, даже присмирела. Голубчики, завтракать: Наташе – омлет, папе – кофе с бутербродами, а слонам – восемь буханок хлеба.
– А Пиколлё, – добавляю я.
– За него волноваться нечего. Полюбуйся. – Мама протягивает Лили буханку. Слониха разламывает ее, чтобы поделиться с Пиколлё.
– Лилечка, хорошая моя, добрая! – Я в порыве нежности хочу броситься к ней, но папа останавливает меня.
– Не смей ей мешать. Рассердишь, пеняй на себя. Слоны завтракают, а ты лезешь к ним.
– А что она мне сделает?
– Харакири! Так, так и так. – Папа подхватывает меня на руки, зарывает в сено. – Так, и нет человека.
– Неправда, – кричу я и прячусь у Лили за ногой.
