Папа забывает, что я ребенок, – так все говорят. Теперь он не успокаивает меня после каждого представления. Он или осуждающе смотрит, боясь при маме высказать мне все, что накипело у него на душе, или старается вовсе не замечать меня. И я знаю: это от требовательности. Длинное слово меня угнетает. Я стараюсь держаться поближе к маме. Прошу ее играть со мной.
– Юра! – говорит однажды мама. – Сегодня я хочу, чтобы ты пошел с Наташей в театр. Она никогда не видела кукол-артистов.
Снежная королева, девочка Герда и Олень. Я волновалась вместе с ними. Вскрикивала, хлопала в ладоши, не видя их пустых, немигающих глаз, забывала, что у кукол нет сердца. Был голос, движение и жизнь. На сцене была жизнь. Папа радовался и горевал как будто вместе со мной, но чаще он внимательно следил за мной, Я это чувствовала.
Сколько дней я провела потом со Снежной королевой! Я исполняла Чижику роль Герды в стойле у настоящего оленя, гладя нежную и мягкую оленью щеку. Настороженные быстрые глаза олешки не пугались меня, и Снежная королева в отрывках, пересказанная и обыгранная, вдруг поселилась для Чижика, Нонны и Славика прямо в цирке. Здесь сценой стала конюшня. Сцена была без декораций, только все сказочные артисты ожили: и олень и даже ворона. И папа смотрел, смеялся, становясь прежним после моей Снежной королевы,
– Мама. Ведь Наташка вся в меня, моя дочь. Как играет, а! Прямо МХАТ, – восторгался папа.
– Да, а знаешь почему она на манеже деревянная? – Они сидели на сундучке вместе, разгоряченные думой. С моей работой вошло в семью что-то трудное, придавшее папе больше резкости, а маме – грустинки в уголках губ.
– Ты многого не понимаешь, Юра! Она пока пластелин, тебе нужно лепить, а не сечь. Сразу не бывает так, чтобы твое мастерство перешло к ней только потому, что она твоя дочь. Как ты чуток к животным. Там ты весь: сердце, слух, глаза…
– Что я могу тебе ответить, мама. С Наташей я либо отец, либо артист. Ее промахи мне тяжелее, чем свои собственные. Она сырая в работе перед зрителем, и я не могу найти причин. Почему?
– Ей пять лет, – произнесла мама с упреком.
– Наташа, поди сюда!
С бьющимся сердцем я подхожу к папе.
– Хочешь, дочка, побродим по цирку?
Мы идем к Лили. В руках у папы палочка, на ней две тонкие ветки от метлы. Папа щекочет им хобот. Лили опасливо отодвигается. Папа швыряет палочку, и Лили моментально подхватывает ее хоботом и тут же переламывает об ногу.
– Ты пугаешь ее? – Я удивлена, но пытаюсь все же сообразить, что делает папа.
– Хочу показать тебе фокус.
– Правда?
– И да и нет. Слоны боятся всяких мелких животных: мышей, крыс. Даже метла, обычная метелка, Лили внушает страх. Вот я и придумал: одним махом два дела наладить. Если Лили ломает прутик с этой палкой, значит, она не боится палки – раз. А второе – новый трюк: слон-математик. Положим восемь палочек. Дважды два. Лили решает и отдает мне в руки четыре палочки. А трижды три? Но палочек всего восемь. Лили вдруг проявляет свою находчивость – последнюю восьмую палочку ломает пополам. Хорош фокус? На манеже – это действительно фокус, а тебе сейчас все ясно. Девочка моя, ты перестала со мной делиться.
– Папа! – Я бросаюсь к папе, но Лилин хобот обнимает меня быстрее. Папино лицо становится счастливым. Лили обнимает уже двоих, и мне так легко и просто, что я затихаю.
– Что ты, Наташа, чувствуешь, когда выходишь к зрителям?
– Я тебя боюсь, папа.
– Отчего?! Разве я бью тебя? Никогда. Разве я тебя заставляю? Нет. Я хочу, чтобы ты была такой, как дедушка, как я. Ты же сама просилась в артистки.
– Не то, папа! – Я искала выражения чувств, обуревающих мое существо.
Да, я боялась папу. Как он встретит, примет меня после представлений. Я – сырая! Значит, что-то не так, всмятку! А зрители? Ведь я их плохо вижу и тоже боюсь.
Про зрителя я могу объяснить. Веду папу в гардеробную, там клетка разделена густой проволочной сеткой на две половины. В каждой сидит обезьяна. Они видят друг друга. Привыкают. Привыкнут – тогда снимется проволочная сетка, и шустрые обезьяны станут друзьями.
– Получается, что ты не привыкла к публике?
– Папа, она все время то наезжает на меня, то далеко – как в твоем бинокле.
– Ты выросла. В тебе очень мало детского. – Отец серьезен. – Кто из нас прав? Никто. Я – взрослый, иногда в работе могу радоваться, точно ребенок. А ты – малышка, горюешь и чувствуешь поэтому так же, как взрослый человек. Зина! Помоги нам!
Мама озадаченно оглядывает меня и папу.
– Что-нибудь случилось? – спрашивает она с тревогой.
– Не случилось, а происходит. Наташка рождается второй раз.
– Дорогие мои, измучили вы меня оба. Характеры у вас одинаковые и – тяжелые. Опять надумали что-то? Признавайтесь.
Каждый из нас сбивчиво выкладывает маме свои чаяния.
