– Бывает! Честное слово! – Я запальчиво схватила Чижика за куртку.
Но Лили опустила хобот и притянула меня к себе. Чижик отпрыгнул.
– Вот бывает, бывает, бывает. И есть у нас Калавушка, есть. Вот… – твердила я, раскачиваясь на хоботе. Отсюда я победоносно смотрела на Чижика.
– Наташа! Наташа! – меня звала мама.
– Я здесь, у Лили!
– Иди в гардеробную.
Забыв о Чижике, я опрометью бросилась в гардеробную. Ведь сегодня примерка. Мой первый костюм точь-в-точь папин.
Жабо – в нем утопает моя шея. Жабо похоже на цветок. Кушак – где блестками мама вышила «Наталья Дурова». И накидка темно-синяя с золотыми звездами.
– Ну, мама, поставь нас рядом! – Папа торжествует. – Игрушка хороша!
– Какая игрушка, папочка? – не выдерживаю я.
– Ты да я – две матрешки. У тебя же была такая игрушка. Одна большая матрешка, в которой еще такие… мал мала меньше. Я большая, а ты – самая маленькая. Сегодня репетируй в своей обновке. Пусть лошадки познакомятся с костюмом заранее.
Необыкновенная была репетиция. Пустой цирк, и только горсточка удивленных моих друзей сидит в директорской ложе.
– Почему ты улыбаешься, глядя вверх? – замечает папа.
– Так там же Нонна, Чижик, все наши ребята!
– Попробуй-ка улыбнуться первому ряду!
– Папочка, но ведь никто не смотрит. Места пустые.
– Это неважно.
Я растягиваю губы и тоскливо упираюсь глазами в первый ряд.
– Ничего не скажешь, артистка растет. Кто ж так улыбается? Я тебя не заставляю пить касторку. – Лицо папино принимает кислую мину, и я от всей души хохочу.
– Именно так и нужно улыбаться. Теперь последний трюк: давайте Малышку.
Мой питомец выскакивает из-за занавеса, словно бодливый бычок.
– Не подведешь?
«Нет!» – мотает головой Малышка.
– Тогда поздоровайся с ребятами!
Малышка опускается на колени. Потом вскакивает, тычется мордой в мой новый костюм и неожиданно, но с удовольствием начинает жевать звездную накидку,
– Уйди! – кричу я с отчаянием. – Папа, он портит мне костюм!
Папа разговаривает с инспектором манежа. Он занят. Тогда я протягиваю Малышке морковку, и он, следуя за ней, бежит со мной за кулисы.
Завтра воскресенье. Премьера. Первый раз я войду в манеж артисткой. Большой день будет у меня, сказала мама.
И вот наступил самый большой день. Я стою с мамой у занавеса. Мимо снуют животные. С манежа, на манеж… Уже ведут моих пони, и, наконец, распахивается занавес, и папа за руку выводит меня к публике. Сколько людей. Всюду глаза. А мои глаза мигают от света. Потом я различаю цветастые пятна шляп, вскоре выплывают лица. Их много. Все устремлены ко мне. Я оглядываюсь, и всюду – люди, а папы нет. Бегут по кругу лошади. Я стараюсь смотреть на своих лошадок, но страх сковывает меня. Машинально я делаю все правильно, как на репетиции. Мне кажется, что лошади работают медленно. Люди слева, справа, передо мной просто посмеиваются. Наконец, исчезают голуби, пони, выбегает Малышка. Он останавливается подле меня. Выжидающе глядит, а я молчу. Малышка в нетерпении тычется в мои руки мокрыми, ласковыми губами, а я молчу. Малышка жует накидку. Я отталкиваю его, плачу, размазываю по лицу оранжевые из-за морковки слезы. Рядом папа. Он что-то объясняет публике и, подняв нас с Малышкой на руки, уносит за кулисы.
Мама ведет меня к гардеробу, я вся дрожу. Из глаз текут слезы, но плача нет.
– Что с тобой, Наташа! Ты испугалась, девочка? Пройдет. Успокойся. – Мама укладывает меня на сундучке, а в углу жарко дышит мне в спину Малышка. Потолок над нами гудит. Топот, топот. Представление закончено, это зрители уходят из цирка. Я вздрагиваю от каждого толчка в потолок.
– Мамочка, а, мамочка!
– Тише! Папа идет, – шепчет мне мама.
Я вся сжимаюсь в комочек.
– Ну, дебютантка! Прячешься. – Лицо у папы растерянное, доброе. – Ты, Наташа, умница! Все прекрасно. Слышала, как тебе аплодировали? И сейчас зрители идут и говорят: замечательная появилась в цирке артистка.
Я напряженно вслушивалась в папин голос: верю! Вслушиваюсь в шаги на потолке. Они все еще звучат: значит, правда! Папа доволен. Мама уводит из гардеробной Малышку. Папа подсаживается ко мне на сундучок. Я протягиваю к нему руки. Обнимаю.
– Вот мы и артисты! Сейчас немедленно ложись спать. Я тебя укрою: вечером нам работать.
– Разве день уже прошел? Мама! – Она с порога кивает мне головой. – Мама, ты ведь сказала «большой день», а он – короткий. – Вырывается у меня последнее, уже усталое и успокоенное всхлипывание.
– Большой для сердца! – поясняет папа. – Потому что ты его запомнишь. Но еще я тебе должен сказать: теперь мы с тобой у мамы – оба работники. Пойми, Наташа, манеж как моя ладонь: все видно, и если ты настоящая артистка – он с радостью покажет все лучшее в тебе, а если плакса, трусишка, то сожмет в кулак. Вот эдак – сильно, и превратит в опилки.
В пять лет я очень боялась стать опилками.
