Папе уже не до меня. Он нервничает, когда же переезд
или полустанок со сменой паровоза. Папа спешит к морским львам. Им нужна вода. Ведь переезжают они в клетках, получая в день две-три поливки из шланга. Их выразительные глаза молят о воде.
Полустанок, раскрываются двери. Соскакивает с вагона папа, и вслед на свежий воздух тянутся два хобота, а вслед за ними ослиная морда.
– Гляди-кась, чисто зоопарк везут, – в изумлении останавливается стрелочник.
Иногда по вагонам случайно проходят люди. Долгий разъезд превращается в короткий спектакль, который папа с гордостью именует: «Цирк на сцене!» А сцены – нет. Есть платформа с реквизитом: на ней и идет всегда в темпе представление: любимица папы собака-математик, черный доберман Нора, два танцора, розовых пеликана, бурый злыдень – медведь Беби и легкие пластичные куницы Макс и Мориц. Представление – удовольствие для всех: зрителям – диковинка, папе – работа и радость, что можно хоть немного заполнить утомительные сутки без репетиций, животным – разминка. А мне? Мне – десятки приключенческих историй, что неизменно возникают в любом вагоне необыкновенного состава.
Новые встречи, земля, увиденная такой, как есть, с полями, озерцами, лесами, луговинами, реками. Букет полевых цветов, что я срываю сама у полотна железной дороги. Люблю дорогу! Хочу скорей в дорогу!
– Мам, куда мы поедем, а? На чем поедем? – тереблю я маму.
Мы сидим на лавочке. Цветной бульвар, возле цирка.
– Далеко, отсюда не видно.
Мама утомилась отвечать на мои вопросы. Очень долго нет папы.
– Мам, почему цирки всегда рядом с базаром? – не унимаюсь я.
– Не всегда. Только те, которым много-много лет. В старину считалось, будто где людно, там и цирку место, иначе прогорит сезон, не будет денег, настанет голод. Да и базар был ровня цирку.
– Базар, людно! – Я гляжу на ворота Центрального рынка. Не суетясь, плавно течет движение людей. Сумки, авоськи сначала с впалыми боками появляются с рынка раздутыми, щеголяя пестрой снедью. Одна краше другой. Мимо нас тоже проходят люди: спокойно, по-деловому, или не спеша прогуливаясь с малышами. Мама щурится на солнце, я – считаю прохожих: 29–45.
А папы все нет. И вдруг… смятение, водоворот людей. Словно какой-то магнит их собирает в толпы. Лавина выливается с базара, бегут из цирка, бегут со сквера, бегут к Трубной площади.
– Наташа, что-то случилось. Тревога! – Мама тянет меня за руку, мы спешим к цирку.
– Юра! – Мама припадает к папе. – Что, что случилось?
– Война, Зина! – говорит папа.
В руках у него разнарядка. Я читаю «Смоленск». Мы проходим по улицам. Возле столбов с черными громкоговорителями насупившиеся стайки людей. Папа торопит нас, а мамина поступь сегодня тяжелее, будто несет мама непосильный груз. В доме все вверх дном, мы разыскиваем папе рюкзак, и мама потом собирает его так, словно папа уходит от нас на всю жизнь.
– …Особенно Лилька. У нее больное сердце. Чтобы не было перебоев с питанием для слонов, и еще морские львы. Следи за ними, как всегда. Что полегче в номере, пусть Исаак Бабутин передает Наташе. Она может выйти даже со слонами, тогда Мирза должна быть на глазах у тебя или Исака. За Лили я не боюсь. Медведи, гепард, «Сон охотника» – это сам Исак, – диктует папа свою волю. Он идет добровольцем на фронт. Мы его провожаем. Вот и здание. Ленинский райвоенкомат.
– Мама, это фронт? – тихо, шепотом спрашиваю я.
– Нет, Наташа, здесь опять папа будет ждать разнарядку, но не работу. Папа уходит на войну.
Я и мама островок, и таких островков много, они еще не покрыты половодьем, что начинается у самого здания. Там слезы, гармоника, боль, здесь – мучительное ожидание неминуемой войны.
– Мама! Папа вышел, – кричу я, бросаясь в толпу. Высокая папина фигура затерялась в ней на мгновение и вот снова выросла перед нами. Мы медленно уходим домой.
– Почему же я не с ними? Почему работник тыла. Объясни мне, Зина, – папа растерян, ожесточен.
– Так, значит, надо. У каждого свой фронт. – Твердый мамин голос и новое выражение глаз действуют на папу.
– Они мне сказали почти то же самое. «Здесь вы больше необходимы». Придется с первым поездом выезжать в Смоленск.
Вокзал в сизом папиросном дыму. Пассажиры. Нет обычной сутолоки, пестроты. Только шинели, шинели и четкий гуд строевого шага. Вокзал сегодня строже, перрон сосредоточеннее, и пути, которые всегда перед отъездом играли с моими глазами в салочки, извиваясь, убегая, переплетаясь и растекаясь вдали, пути ушли сегодня под составы. Платформы полны жухлой зелени шинелей. Путь один: на фронт!
Война – она ставила свои печати на каждый дом. Белокаменный невысокий Смоленск с окнами в бумажных крестах, с воплями сирен и уханьем близких взрывов. Вражеские самолеты, полеты которых походят на цирковой номер, высоко кружат в небе, вдруг летят к земле, словно сорвавшись с трапеции, и движутся над потоками ошеломленных людей, забавляясь дикой погоней.
Перед представлением папа взял меня с собой постоять у входа. Он нервничал. Невдалеке от цирка, в чьих-то палисадниках, цвели июньские несрезанные букеты.
