– Хватит! Тебе, Юра: отец – глава семьи, не должен быть взбалмошным и фантазировать: ребенок особенный, чувствует, мыслит в шесть лет по-моему, а мне тридцать. Ах, ах! Редкое явление! Тебе, Наташа: беги-ка играть с Чижиком и Нонной в ручеек, захвати прыгалки И докажи папе, что ты у нас нормальная девочка шести лет. Быстрей, мне надоело видеть вытянутый нос этого редкого явления. Беги!
Однако я стою, будто пригвожденная к месту. Папа сердит. Надувшись и насупив брови, он отворачивается от мамы и молча выходит из обезьянника. Я за папой. Шагаем по артистическому выходу. Идем к манежу. Зеркало на стене. Оба промелькнули в нем. Мы и днем с папой похожи на матрешек. Теперь эта игрушка стоит на гримировальном столике, под нашими портретами. У папы – маленькая, у меня – самая большая.
– Она первый раз отмахнулась, – жалуется мне папа. – И главное, не захотела понять. Странно. Мама, которая всегда спокойна, разбушевалась.
– Ara! – поддакиваю я.
– Хорошо, мы надоели ей. Но ведь через два часа представление. В каком мы оба состоянии. У меня дрожат руки.
Я тоже смотрю на свои руки…
– Мои не дрожат, – с сожалением вздыхаю я.
На секунду папины глаза светлеют, в них готова зажечься улыбка.
– Нет! – опять папа начинает возмущаться. – Хорошо, когда я плачу у погибшего животного – мама рядом. Ей не смешно, что мужчина захлебывается в плаче и всем готов, каждому встречному готов открыть горе: погиб Лотос, погиб морской лев. Я не скажу умер, не скажу сдох. Животное ушло из жизни, и для меня погибло, как работа. Попробуй, восстанови! Годы нужны, а потом Лотос смог превратиться в шедевр, а Ласточка только жалкая копия. Мама рядом, и я живу всегда при свете. Сегодня же она поступила с нами безжалостно. Не разобравшись ни в чем, наговорила бог знает что и вышвырнула из головы. Мы ей надоели. Вот тебе и на…
Мне самой было жалко сейчас папу. И все же мама для меня была такой, как всегда. Я не могла на нее сердиться, я слишком верила ей и любила ее. И когда сверху над нами зазвучали тихие аккорды расстроенного циркового пианино, мы с папой сразу замолчали и притаились, чтобы не спугнуть мелодии нежной и грустной, такой несовместимой с цирковым гулом голосов и грохотом музыки. Папа поднял меня на руки, и мы стали шептаться:
– Если задыхаешься, моментально ищешь отдушину. Свежего воздуха. Отдушина помогает, успокаивает. Моя отдушина – животные, мамина – музыка, а твоя?
– Мама! – встрепенулась я, и тотчас сверху раздалось эхом под куполом и донеслось:
– Наконец-то нашлись мои дрессировщики.
Уже втроем стоим у занавеса.
– Размотала я клубок ваших переживаний. Что такое дуровский метод дрессировки? Толкуют его так: самый гуманный. Не причиняя боли животному, не внушая страха кнутом и палкой, своим чутким умом и добрым сердцем сделать из питомца артиста. – Этот разговор относился к папе. – Тебе, Юра, всегда доставляет удовольствие, когда животное ощущает манеж как праздник. Тогда осознай, что Наташа – ребенок, которого надо воспитывать, или на твоем языке дрессировать. Дрессируй, – шутит мама.
– Но она боится меня, и нет у нее контакта с публикой. Она съеживается на манеже.
– Пройдет. Только познакомь, подведи поближе, дай ей возможность почувствовать дыхание зрительного зала, услышать говор, и это пройдет.
Снова хорошо у нас в доме-цирке. Я смеюсь, опять играю с мамой, Нонной и Чижиком. А после представления в воскресенья, на утренниках, папа остается со зрителями, ведет беседы о дрессировке, и я показываю своего Малышку. Иной раз мы сидим на местах среди публики, иной – гуляем по фойе. Я вижу людей. Они свои. Они радуются, замирают и аплодируют, потому что они любят мой дом-цирк. Мне не страшно выходить на манеж. Пелена тумана давно убрана из моего воображения. Я каждый раз знакомлюсь с новыми зрителями и стараюсь, хоть ненадолго, остаться в их поле зрения. Я умею ответить на улыбки и скрыть промахи Малышки, я бываю рассерженной, когда один из моих голубей вдруг вспорхнет, набирая силу, взовьется и сядет на чей-то трапеции, не желая работать. Я становлюсь, пока еще маленьким, но уже творческим человеком. Наконец, приходит в мою жизнь экзамен. Майская демонстрация. Цирк идет кавалькадой. Проносятся мотоциклисты. На грузовых машинах, в кузовах-сценах – акробаты, иллюзионисты, клоуны. Мы замыкаем шествие. Впереди меня – папа с Мирзой. Я иду с Лили и Пиколлё. Устаю, и Лили берет меня на хобот. Гляжу сверху на движущиеся потоки людей. Косынки, шляпки сливаются в яркий букет, похожий на зрительный зал в цирке. Над головой у меня воздушный шар.
– Лилечка! Хочу шарик!
Лили хоботом ловит веревочку, протягивает мне шар. Скоро трибуна. Папа с Мирзой идут медленно. Неожиданно раздается щелчок, и вместо шара в моей руке оказывается сморщенный лоскуток темно-зеленой резинки. Только щелчок от лопнувшего шара, а Мирза рванулась вперед, увлекая за собой папу. Они обогнали одну, другую, третью машины, миновали трибуну. Папа лишь рукой успел помахать. Он не отстает от Мирзы. Кричит взволнованно и твердо:
– Цурюк. Назад.
