Я тихо прокрадываюсь за ней. Она проходит одна на конюшню. Оправит сено, вылезшее из клетки, заглянет в стойло, погасит яркую лампу у слонов, оставив им синий ночничок, и, остановившись у морских львов, долго, не вытирая слез, глядит на них, потом заботливо покрывает клетку брезентом. Тут я не выдерживаю и, бросившись к брезенту, пытаюсь стащить его с клетки.
– Пусть простудятся, пусть! Это он порвал папу. Ненавижу!
Мама молча оправляет брезент.
– Ты хочешь, чтобы папа потерял морских львов, что бы у папы было горе?
– Нет! Нет!!!
– Тогда научись понимать. Пашка только животное. Ему не дано ощущение долга.
Папа знает: необходимо отработать пять представлений в день. Необходимо потому, что война. Потому что долг каждого сейчас – делать все, даже невозможное, ради победы. Но ведь Пашке этого не объяснить. Он устает. Он злится. Ему хочется понежиться в клетке, он уже почувствовал весеннее солнце, а папа заставляет его пятый раз отрабатывать так же хорошо, как на первом представлении.
– Мама, но как же он мог?
– Порвать? Он обозлился, схватил папину ногу, прокусил. Отпустил, разжал зубы, а папа снова заставляет его сделать трюк. И Пашка от злости щелкнул несколько раз пастью да и искромсал всю ногу.
– Мамочка, это страшно!
– Да, очень. Только бы не было гангрены. Папа потерял много крови.
– Почему ты сразу не отправила его в больницу? Почему он работал до конца?
– За что укоряешь меня, Наташа? Представь себе, зритель пришел передохнуть, отвлечься от тяжелых дум у нас в цирке. А тут случилось несчастье. И вместо полной разрядки зритель уйдет подавленным, напуганным. Вот папа и не дал почувствовать зрителю случившегося. Папа был на посту. А пост в цирке сейчас один: максимум бодрости зрителю.
Папа был на посту. Мама поддержала его, а теперь она всю ночь проводит в цирке с животными, черпая в заботе о них силы и успокоение. Укус морского льва опасен. Ведь чистишь свежую рыбу, наколол палец – и уже нарыв, а у папы клыками располосована нога. Врачи опасаются гангрены.
Пять дней я работаю вместе с папиным ассистентом Исааком Матвеевичем Бабутиным. Папа в больнице. Мама едва успевает следить за кормежкой животных, репетициями, представлениями. Каждый день она ездит к папе. Папа поправляется.
Я чаще встречаюсь с Натальей Петровной. Я люблю ее, мне очень хочется, чтобы она улыбнулась. Папе легче, и я на радостях стараюсь скорей подготовить гепарда. Кай совсем стал ручным. Он позволяет детям играть с собой, ласково облизывает добрые руки Натальи Петровны, и мне позволяет делать с ним все, что угодно. Играя с Каем, я придумала трюк. Чехарда. Я прыгаю через Кая, потом стою во весь рост, и он прыгает через меня, а после катится на огромном серебряном шаре и, спрыгнув в повозку, объезжает лихим седоком весь манеж. Его везет страус Эму. Наталья Петровна придумывает мне костюм. Я – маленький укротитель в венгерке. Черные сапожки, бархатная куртка и алая накидка. Только нет в руках хлыста или стека. Я снимаю с рук перчатки, и по малейшему взмаху их Кай проделывает трюк за трюком. Как будет доволен папа, увидев мою новую работу. Даже Наталья Петровна мне аплодирует на репетициях.
А весна бежала вслед за нами, вилась поземкой у состава. Мы ехали на Май в Москву. Снова мы с мамой стоим у подножия цирка на Цветном бульваре. Кипит рядом базар, кругом оживление, и улыбки, улыбки. Мне кажется, что все танцуют или у каждого сегодня день рождения. Да, сегодня 9 мая – день рождения первого мирного утра.
В цирке будет премьера. В двенадцать часов общественный просмотр.
Папа работает в русском костюме, и поэтому в гардеробной спокойно висит клоунский традиционный дуровский наряд с жабо, пожелтевшим от времени, похожим на увядшие лепестки хризантемы. Мама повесила его для ба- бани, чтобы, войдя в гардеробную, бабаня могла посидеть у гримировочного столика, припоминая свою жизнь в цирке.
За дверью гардеробной шутки, смех. Из репродуктора властный, зычный бас Александра Борисовича Буше: – Юрий Владимирович, нее готово! Антракт кончается. Спускайтесь вниз. – Папа ведет бабаню, они идут, обнявшись.
– Зина, посиди и ты с бабаней хоть один раз за все годы в зрительном зале! Подари себе этот просмотр. – Папа с такой благодарностью заглядывает в родные мамины глаза, в которых сегодня столько веселых, солнечных зайчиков, что я прижимаюсь к маминой руке и крепко целую ее.
– Нет уж, голубчик. Мы с Зиной вдвоем будем стоять у занавеса. Дай и мне радость премьеры. – Бабаня смеется и плачет, гладит папины плечи и, вздохнув, добавляет: – Хорошо хоть Наташа в дуровском. Приму ее с манежа, прижму, и все оживет, все.
– Юрий Дуров, ваш номер, – раздается команда, и на тройке вороных коней вылетает из-за занавеса папа, взмывая вихрь опилок. Вот во весь опор остановилась тройка. Папа вспрыгнул на облучок. Кафтан его вспыхнул радугой. Полились слова монолога:
