Тони передал хозяину кружку и посмотрел на клоуна. Он понимал, что Ганти держат в труппе только потому, что нет другого клоуна. Мальчуган не раз слышал, как антрепренер говорил Кецке:
– Надо бы подумать… Может, пригласить такого-то, – и называл фамилию известного клоуна, но тут же, пытливо глядя на Кецке, добавлял: – Но ведь ты же сам знаешь – опять деньги. Да те ещё норовят в этакую амбицию лезть – не подступись!
Тони не знал, что такое амбиция, но был уверен, что их клоун Ганти влезть в амбицию не сможет. Ведь он же старый и больной, еле ходит, поэтому всегда и сторонится всего опасного.
Кецке, захлёбываясь, выпил воду и, мрачно сверкнув на Тони глазами, пошёл к верёвочной лестнице. Белки глаз у Кецке словно сеткой были покрыты красноватыми жилками. И Тони глаза хозяина иногда казались двумя кровавыми выкатившимися шариками.
Тони вздохнул и полез по другой лестнице наверх, чтобы отвязать трапецию.
Мари, задумавшись, смотрела на манеж. Верёвка, судорожно трепетавшая в её руках, заставляла то и дело следить за движениями Тони. Вот он схватился ручонками за трапецию и полетел к Кецке. Верёвка натянулась, и Мари бессознательно побежала вперёд.
«Что я делаю?» – подумала она, но было поздно: Тони упал в сетку.
Наверху, почти под самым куполом цирка, где беспорядочно переплетаются верёвки и торчат ржавые крюки для подвешивания бесхитростной аппаратуры, мерно раскачивался Кецке.
– Ну, живее! – торопил он Тони.
Тони вновь вскарабкался по лестнице на мостик и толкнул трапецию. Неожиданно Кецке рывком бросился на неё и очутился рядом с Тони.
– А… Пусти-и! – Отчаянный крик пронёсся под сводами купола.
Мостик задрожал. Тони вскрикнул и забился в жилистых руках акробата.
– Что случилось?
– Да вон Кецке опять лупит малыша. Чудак этот Кецке, право. Не может и дня прожить без драки, – протянула Мари.
– Так и надо учить их! Нам, что ли, не влетало, – равнодушно заметил клоун Ганти. – Пусть бьёт – гибче будет.
Репетиция прервалась. Мари подтянула канат к мостику. Собрав последние силы, Тони увернулся от Кецке и мгновенно камнем полетел вниз. Почувствовав под ногами опилки, Тони открыл глаза, вскочил и опрометью бросился в слоновник.
– Ямбо! – простонал он, прижимаясь к серой жёсткой коже слона.
Погоня приближалась. Тони уже слышал тяжёлое топанье Кецке и стук деревянных колодок Мари.
– Не смейте трогать малыша! – кричала она.
– Отчего ж «не смейте»? Тони такой же бродяга-артист, как и мы с тобой, душечка, – гримасничал клоун Ганти. Вялый и рыхлый старик остановился в сторонке, ожидая, чем кончится это весьма забавное происшествие.
Тони всё сильнее прижимался к слону, как бы ища у него защиты, и громко плакал. Почувствовав недоброе, Ямбо захлопал ушами, высоко поднял хобот и грозно затрубил.
Кецке испуганно попятился назад. Ямбо трубил всё громче и воинственнее. Собрав хоботом холодную грязь, он обрушил её поток на незваных гостей. Все бросились врассыпную. Кецке в бессильной злобе издали смотрел на мальчугана и слона.
Войти в слоновник он не решался.
Ямбо был страшен. Его маленькие глазки налились кровью. Сморщенный хобот был в беспрерывном движении. Изредка слон опускал его, и тогда струя тёплой, скользкой слюны обдавала Тони.
– А, чёрт! – выругался Кецке и побрёл прочь.
– Вот тебе и николин день! – прошептал Тони, устало опустившись на грязный дощатый пол…
Протяжно, на все лады, заливаются колокола. Их однообразный звон, доносящийся с улицы, наполняет гулом мрачное здание цирка и напоминает Тони что-то родное.
Может быть, это покосившаяся избёнка с одиноким клоком почерневшей гниющей соломы…
«Нет, нет! Это мать».
Тони смутно представляет её себе. Тусклый свет лампады озаряет икону. Глаза матери, большие и грустные, неподвижно устремлены к образу.
«Господи, господи! – шевелятся её губы. – Помоги сыну моему, спаси его от напасти, от злых людей. Господи, господи…»
Бьют колокола. Мать поднимается с колен. Подходит к нему, пятилетнему Антону. Тони до сих пор помнит терпкий запах её одежды и ласковое поглаживание шершавых, мозолистых рук.
Мать достает краюшку хлеба, ломает её. Большой кусок кладёт в торбу. Подумав, она запихивает туда и остальное. Старый, слепой дед возится со своей котомкой, потом протягивает Антону руку, и Антон ведёт его. Они выходят из избы. Глухо гудят колокола. Воет мать. Причитает бабка. Плачут испуганные ребятишки.
А кругом тихо. Деревня точно вымерла… Потом долго-долго Антон ведёт деда.
Однажды… да, да, ровно шесть лет назад, в николин день… Антон с дедом стояли на базаре. Было холодно. Мальчик окоченел, но упорно тянул своё жалобное: «Подайте, Христа ради!»
Поодаль остановился какой-то господин и пристально осмотрел мальчугана. Подозвал его. Антон радостно подбежал.
Вдруг господин схватил его и понёс. Мальчик закричал. Дед поднял свою клюшку и беспомощно замахал ею. Вот и всё. Мальчик Антон стал «Тони», а господин оказался Кецке.
