Пролетела за кулисы мимо нас тройка.
Бабаня стряхнула с папиного кафтана опилки. При гладила разметавшиеся пряди волос. Мама подала шамбарьер, и аттракцион замелькал, потрясая разнообразием животных. Я в щелочку занавеса рассматриваю людей, пришедших на просмотр. Зрительный зал – сплошная улыбка.
Щелочка в занавесе исчезла. Занавес распахнулся: то мама принимает с манежа слонов. Бабаня помогает папе переодеть кафтан. Подкатывают клетки с морскими льва ми, и над моей головой раздается:
– Наталья Дурова! Ваш номер!
Я слышу голос Буше сердцем. Оно замерло, а потом, по ка я шла с Каем к манежу, гулко отбивало: «Вага номер! Ваш номер!»
Я так волнуюсь, что не вижу зрителей. Вот я уже у бабани, зарываюсь лицом в ее пахнущий духами атласный халат. Работала я или нет. Работала! Я сознаю это только, видя, как уводят на конюшню Кая.
Просмотр окончен. Режиссер Борис Александрович Шахет поставил нам «отлично».
Поздравления! Большой день только начался. И в его разгаре вдруг изменилась моя жизнь. Папа вместе с ненужными костюмами, при всех, сдал в костюмерную и мой костюм.
– Что? Разве она не будет работать? – удивилась бабаня. Мама вздохнула.
– Нет! Теперь ей придется учиться. Цирку нужна культура. Окончит школу. Выберет дорогу.
– Юрий Владимирович! Гепард – хороший, добротный номер. Выпустите ее в манеж, – убеждает папу Шахет. Но папа непреклонен.
Бабаня успокаивала меня: ведь если папа уедет, животные есть в Уголке. Я буду часто к ней приходить. Но я упрямо отворачиваюсь и, наконец, убегаю из гардеробной к Лили, в слоновник. Я чувствовала объятья теплого хобота и понимала, что никакие животные в Уголке не смогут мне заменить Малышки, Лили, Кая, – ведь я ничем с ними не связана. А здесь – работа и жизнь!
– Лили! Лилечка! – Мне хотелось заплакать. Но я не плакала. Я про себя твердила клятву: «Навсегда. Навсегда в цирке. Я буду все делать так, чтобы скорее, скорее сердцем услышать:
«Наталья Дурова! Ваш номер!».
Старый слон Ямбо проснулся.
В клетках, нахохлившись, ещё дремали птицы, но уже равномерно, словно маятник, от стены к стене заходила, разминая лапы, куница.
Вставать Ямбо не хотелось. Раньше по ночам слон лежал на боку, обсыпая себя опилками и сеном. И добрый тёмно-синий глаз его закрывался, только когда он согревался под самодельным одеялом. Друг Ямбо, маленький акробат Тони, был всегда рядом. Он был спокоен за Ямбо, если чёрные, щёточкой торчащие ресницы слона, такие же колючие и упругие, как конский волос в сюртуке хозяина Кецке, были сомкнуты, и слон спал лёжа.
Но вчера Ямбо проснулся без опилок и без сена. Голодный и измученный, он упорно стоял, позвякивая цепью, которой был прикован к дощатому грязному полу, и не хотел ложиться.
Тони знал: если Ямбо не будет ложиться и целые сутки проведёт без сна, он станет злым, и, боясь этого, хозяин Кецке силой заставит его лечь. Тони было жалко старого Ямбо, он нежно, как умел, гладил его и шептал:
– Ляг, Ямбо! Слышишь, ляг! Ведь знаешь же – придёт Кецке, и если увидит, что ты стоишь ночью, он будет браниться, побьёт тебя стеком. Ляг, Ямбо!
Но слон упрямо раскачивался из стороны в сторону, не слушаясь мальчугана, который бесстрашно прижался к его громадной, похожей на замшелый, пористый пень ноге и всё упрашивал и упрашивал слона лечь. Наконец Ямбо улёгся. Всю ночь Ямбо грузно шевелился и открытым глазом устало косился на Тони.
Утром мальчугана разбудило шарканье скребницы. Это конюх чистил лошадь наездницы Мари.
Тони поднялся и побежал на репетицию. Здись уже все были в сборе. Не хватало хозяина труппы Кецке. Антрепренер о чём-то беседовал с клоуном Ганти. Мари отвязывала лонжу – длинную потёртую верёвку, которая поддерживала акробатов при прыжках. Вскоре пришёл Кецке. Он сел на барьер, обхватил голову руками и, подозвав Тони, прохрипел:
– Воды, скорее!
– Слушай, Кецке! Опять ты сел на барьер! Нехорошо это. Сам знаешь, примета: в цирке сборов не будет… – протянул клоун Ганти, уныло глядя на носки своих истрёпанных ботинок.
– Не приставай ты! И без тебя тут!.. – крикнул на него Кецке.
И у старого клоуна Ганти мгновенно появилась на лице лисья улыбка.
