— Мадонна, — на выдохе он коснулся губами обнаженной ступни, и заскользил выше, задирая подол, покрывая поцелуями лодыжки и колени, рисуя языком на бедрах причудливые узоры, дразня, раздувая и без того пылающее пламя. Никогда раньше не испытывала Повилика ничего подобного. С той первой страшной ночи, когда Ярек взял ее силой, баронесса постигла многое, и давно не чуралась нехитрых мужниных ласк. Они стали источником силы, и платой Замена за причиненную боль. Черный оскал зловонного рта, точно тьма самой прогнившей души, ненавистной привычкой отмечал день за днем. Из ночи в ночь Повилика брала, вытягивала погубившую ее похоть, выпивала хмельную одержимость и не знала, что бывает иначе. Но сейчас, за пеленой грозы, под покровом резных листьев ясеня, тая под горячими поцелуями на прохладной в мурашках коже, впервые молодая госпожа отдавалась во власть любви и вручала себя другому. Вздрогнула, не сдержав стона, подалась, открываясь навстречу, когда нежные пальцы раскрыли набухшие лепестки и коснулись пульсирующей сердцевины. А Матео ласкал, восхищаясь рубину румянца на щеках, лиловым теням от длинных дрожащих ресниц, ежевичным вершинам оголенной вздымающейся груди. Повилика была прекраснее всех эскизов, пленительнее бесстыжих мечтаний, и он не спешил, в откровенности всхлипов и поз, получая признания. Поцелуем гасил срывающиеся стоны, бережно подводил к самой вершине чувств. С трогательной доверчивостью любовница уткнулась вспотевшим лбом в мужскую грудь, задышала прерывисто, прижалась всем телом. Ловя ее наслажденье, он вошел, разделяя миг, прижимая сильнее, проникая в глубь пульсирующего жара. И вот уже тонкие руки оплели широкие плечи и тела подхватили ритм. Двое грешников, окрыленных одной любовью, постигали древнюю магию — отдающему душу возвращается сторицей. Первозданная сила, что стоит у истоков жизни сцепляла пальцы — длинные в краске и тонкие с фамильным гербом, путала волосы — цвета спелых колосьев и сырой вспаханной земли, клеймила сердца общим на двоих чувством и возносила выше беснующихся грозовых облаков.
… На картине высился замок, и дорога петляла, упираясь в его ворота. Длинный локон русых волос извивался на молочно-белой коже, огибая аккуратные холмы и спускаясь до впадины пупка.
— Пора, — нехотя прошептали припухшие от любви губы. — Гроза кончилась, я должна возвращаться.
Матео поднялся на локте, стремясь напоследок запечатлеть в памяти образ любимой.
— Пообещай, что это только начало. — Что ни слово, то поцелуй- запястье, где стучит растревоженное сердце, грудь, что отзывается шумным вздохом, шея, пахнущая прошедшим дождем и губы, сладко шепчущие: «Матеуш».
— Обещаю, — выдохнула Повилика, и только старый умудренный годами ясень с грустью покачал раскидистыми ветвями, провожая влюбленных, покидающих его чертог.
