Повилика полностью

Мы не ворчим — Повилики заботливы и приветливы. Нам чужды измены — Повилики верны и преданны в болезни и здравии, в богатстве и в бедности, в печали и в радости покуда смерть не разлучит нас с господином. Мы — его жизнь, наслаждение и погибель. Мы забираем самую малость — груз отведенных лет, а дарим в ответ себя, прорастаем в сердце, опутываем объятиями ласк, разделяем победы и поражения. Мы — лучшие жены и надежные спутницы. Ни одна из нас не захочет прервать союз. Никому из нас не быть брошенной и обманутой. Наша доля завидна и для жалости к себе нет причин. Но с начала цветения я искала способы разжать взаимные тиски, скинуть оковы, порвать навязанные узы, чтобы обрести свободу выбора. Старшие Повилики считали мою одержимость блажью юности, но обретенный дар открыл путь и возможности, неведомые другим. Находя новые Писания — на развалах старьевщиков, в разоренных склепах или у чудаковатых коллекционеров — я все ближе к истоку, к разгадке проклятий и тайн первого ростка. Но теперь я не хочу другой свободы, кроме следования за господином. Мой капитан стоит тысяч мужчин, а та, что под сердцем — загадок и тайн всего мира.

(Лес Броселианд, Бретань. 332 год от первого ростка, кивающие плоды, последняя лунная четверть)

Холод каменных ступеней под босыми ступнями горячил кровь, обещал приключение, лихорадил сердце предвкушеньем запретной неги. Молодая луна робко пряталась среди туч. Позади, за дубовыми дверьми крепко спал барон Замен. Утомленный страстью, опоенный сонным вином, до рассвета будет пребывать он в царстве далеких грез. Много раз пройденный путь, верный конь, хранящий тайну хозяйки, темный плащ, скрывающий силуэт. Скрипучие половицы на постоялом дворе, равнодушный трактирщик, за пару монет не замечающий ночную гостью, поцелуи и объятья любимого — наградой за грехи.

Повилика потеряла боязнь и стыд. Много раз возвращалась она под сень ясеня, чтобы вновь и вновь шептать безудержное: «Матеуш». Но чем больше ласк получало неизбалованное истинной любовью тело, тем больше близости требовала душа. Все сложнее было разрывать сплетенные пальцы, все дольше хотелось длить разговоры и поцелуи. И дневных минут, украденных на прогулке, стало мало двоим. В середине лета глубоко за полночь, выскользнув из тяжелых объятий Ярека, глянула Повилика в окно и чуть не сдержала вскрика — вдалеке, освещенный полной луной замер в поле одинокий всадник. И не видя лица, знала девушка — то ее возлюбленному не спится от томленья, то влечет его натянутая меж ними незримая нить. Тихо-тихо накинула она тогда широкий плащ прямо поверх тонкой рубахи, босая скользнула во двор, прокралась мимо освещенного окна караулки, где коротала за игрой в кости спокойную ночь стража. И трава легла мягким ковром под ноги влюбленной сестре, и деревья укрыли беглянку в своей тени. В ту ночь впервые Матеуш и Повилика предались страсти в тесной комнате постоялого двора, на узкой постели, где лишь сила объятий удерживала от падения с края на дощатый пол.

Навязанное долгом, принятое ненавистной женской долей внимание мужа с каждым днем становилось все горше и тяжелее. И жгло огнем нежеланное семя, а поцелуи жалили хуже шершней. Не питала больше злая грубая сила — уксусом закисляла кровь, и лишь рядом с Матео текло по жилам молодое пьянящее вино. Не мужу с любовником, но истинной любви с постылым насильником изменяла она ночами на супружеском ложе. И оттого только жарче целовала при встрече тонкие пальцы с въевшейся под кожу краской и не могла надышаться впрок пахнущей солью и специями смуглой кожей.