Ворчала, призывая одуматься, преданная Шимона. Но юным страстям неведомы мудрость и страх. В отдельные покои отправила баронесса верную служанку и непоседливую дочь. И если слышал кто в замке, как скрипела дверь, выпуская беглянку из господских комнат, или видел мелькнувший за стенами силуэт на длинноногом скакуне, то молчал, страшась оказаться гонцом, приносящим плохие вести и первым попасть под горячую руку хозяина.
— Amore mia, я хочу показать тебе Италию. Снимем палаццо с широким балконом, выходящим на канал. Ты станешь там самой прекрасной из всех сеньорин и синьор, а я узнаю тебя под любой маской на карнавале, — слова Матео звучали подобно сказке, и Повилика слушала, прижимаясь к нему обнаженным телом, нежно касаясь безволосой груди, наслаждаясь счастьем хрупких мечтаний.
— Каждый день я буду писать твои портреты, и богачи выстроятся в очередь за право украсить этим волшебным ликом гостиные и залы дворцов. А ночами на простынях тонкого китайского шелка мы создадим неповторимое полотно нашей любви.
И она верила обещаньям, так же как художник, дающий их от чистого горячего сердца.
В ту ночь Повилика медлила. Слишком сладкими были поцелуи и мучительным расставание. Вместе влюбленные вышли за ворота постоялого двора. Почти раздетый, в брэ и нижней рубахе, Матео помог баронессе забраться в седло гнедого арабского скакуна. Задержал напоследок узкую ладонь, одаривая каждый палец прикосновением влажных губ.
И никто не заметил вышедшую по нужде стряпуху, затаившуюся в тени под широкой крышей. Скрылся за изгибом дороги легконогий быстрый конь. Проводив всадницу взглядом, счастливо насвистывая под нос, ушел в дом Матео Зайзингер. Лунный свет выхватил из сумрака изуродованное шрамом лицо и прядь спутанных рыжих волос.
*
Лика целует так, что и мертвые воскреснут, а живые слягут с остановкой дыхания. Едва успеваю закрыть дверь мастерской, как ласковой кошкой жена ныряет в мои объятия, трется щекой о плечо, прижимается трепетно и разве что не мурлычет. Отвечаю с готовностью агнца, добровольно ложащегося на жертвенный алтарь. Слишком хорошо эти губы знают мои слабые места, а чуткий язык подбирает не слова, но прикосновения, отбрасывающие приличия прочь. Подхватываю под ягодицы, усаживаю прямо на раскройный стол, забираюсь ладонями под легкую блузу, сжимаю и глажу, забывая обо всем, кроме уже физически ощутимого желания. Но нам не суждено заняться любовью поверх отрезов ткани и стопки разноцветных заготовок. Раньше, чем раздается стук в дверь, я слышу тихие шаги и настороженное сопение дочери. Воистину, прежде чем предаваться страсти, убедитесь в надежной фиксации детей или дождитесь, пока они съедут.
— Па-ап, — слышится с извиняющимся любопытством. — Раз ты вернулся, отвезешь меня в галерею?
— Куда? — стараюсь придать хриплому от возбуждения голосу уверенное отцовское самообладание.
— Черт! — едва слышно ругается Лика и гасит разочарованное хмыканье, утыкаясь лбом в мое плечо. — Выставка. Проект по искусству Возрождения. Сегодня в три. Я совсем забыла.
— Ты была увлечена другим, — улыбаюсь, с неохотой выпускаю жену из объятий.
— И все еще увлечена, — она кокетливо ведет кончиком носа по шее — от ключицы до уха — игриво прикусывает мочку. Но мы оба знаем — продолжение откладывается.
— Собирайся, поедем через десять минут, — бросаю Полине, после чего привожу в порядок одежду и приглаживаю растрепанные Ликиными пальцами волосы. Еще бы в холодный душ — снять напряжение, но приходится довольствоваться стаканом воды и дыхательной гимнастикой.
