Дочь приходит в себя спустя мучительно долгую минуту, за которую я успеваю подхватить ее на руки, устроить на длинной скамье, вызвать медиков и набрать Баса. Керн отвечает почти сразу — в динамиках телефона завывают порывы ветра, а фоновым шумом слышатся крики чаек. Поздно доходит — друг-кардиолог, должно быть в море под парусом. Сегодня утром я оставил его на французском побережье, а кажется это было год назад. Голос Баса мгновенно утрачивает отпускную леность.
— Реакция зрачков, ритм дыхания, цвет кожи, биение сердца?
На его четкие вопросы выдаю взволнованно-суетливые ответы. Слышу, заводится мотор, быстрее направляя яхту в сторону берега. И тут Полина открывает глаза.
Вокруг нас столпотворение — педагог и одноклассники, шепчущиеся о причинах обморока, медработник с ватным тампоном, едко пахнущим нашатырем, куратор выставки и пара охранников, решающих то ли нас штрафовать за нанесенный ущерб, то ли уговаривать быстрее покинуть галерею и замять инцидент. Но я вижу только распахнутые карие глаза и слышу шепот бледных губ дочери:
— Amore mia… Божий дар… Там все началось… Сердце проросло…
— Девочка бредит. Наверно сильно ударилась головой! — громкое участие собравшихся раздражающе навязчиво, но отбиться от него получается только спрятавшись в медпункте, где мы дожидаемся приезда бригады скорой помощи. Полина болтает ногами, сидя на кушетке, без сопротивления позволяет себя осмотреть, только взгляд ее, то и дело встречающийся с моим, растерянный, будто нуждается в исповеди и совете.
— Рефлекторное синкопальное состояние, у подростков встречается довольно часто. Надо обследовать, чтобы точнее назвать причину.
Я киваю на незнакомые слова и клятвенно обещаю немедленно отправиться в клинику. Едем молча, но я почти слышу, как со свистящим шелестом одна за другой проносятся мысли в растрепанной девичьей голове.
— Картина… Откуда она? — дочь первая нарушает молчание. Вспоминаю историческую справку с элементами флирта и аннотацию к работе из буклета выставки.
— Венгрия или Словакия.
— Мне туда надо, — безапелляционно выдает Полина и вновь погружается в себя. Развязывается язык дочери только в приемном покое, где нас уже ждет взволнованная Лика. Жена заключает ребенка в объятия, и та в ответ начинает быстро тараторить ей на ухо. И без того большие глаза Лики с каждой фразой раскрываются все шире, и, кажется, еще слово — синее море выйдет из берегов, затопив удивленный рельеф лица.
Приходится довольствоваться только подслушанными фрагментами — большей частью моего внимания завладела медсестра, заполняющая карточку и составляющая анамнез. Выхватываю: «Повилика», «художник», «первая», «любовь»… Не успеваю удовлетворить любопытство — анализы, тесты и обследования утягивают дочь и жену в длительный круговорот, спустя несколько часов которого мы наконец-то оказываемся все вместе в комнате ожидания. Но утомленная Полина отгородилась от обеспокоенных родителей смартфоном и наушниками. Лика стучит ногтем по стаканчику кофе в такт моему сердечному ритму, и этот внезапный резонанс отключает мысли, подгоняя минуты до оглашения диагноза.
Распахнутая дверь неожиданно впускает Бастиана, и вид доктора Керна не сулит хороших новостей. Мы оба, я и Лика, одновременно вскакиваем с кресел. Но Бас не дает нам времени для суеты и лишних вопросов:
— Полина в полном порядке — видел краем глаза заключение. Другие новости менее радужны, — взгляд Керна останавливается на Лике: — только что в реанимацию поступил твой отец, месье Либар. И прогнозы неутешительны.
*
Закрыто! Повилика сильнее толкнула массивную дверь. Безрезультатно. Со всей силы забарабанила кулаками по дубовому полотну.
— Госпожа? — с той стороны раздался приглушенный угодливый голос пажа.
— Открой немедленно! — скомандовала баронесса, ощущая, как к горлу противным комом подступает паника.
— Господин Замен велел выполнять любые ваши просьбы, но из покоев не выпускать, — извиняющимся, но непреклонным тоном возразил юный слуга.
— Ярек! — взвыла Повилика так, что вздрогнули повара на подвальной кухне и постельничий в каморке под крышей.
Заржал в конюшне верный конь барона и девушка подбежала к окну. Внизу во дворе собиралась дружина — близкие друзья и соратники, благородная горячая кровь. Те самые, чьи крики «Ату ее!» изредка возвращались в кошмарах, наперсники сердца вероломного мужа, над которыми дочь Мокошь-матери не имела власти. Зато подвластны были Повилике побеги плюща и лозы дикого винограда, обвивающие стрельчатую раму. Распахнув окно, вслед за ароматом сжатых колосьев и прогретой солнцем земли, вдохнула она страсть ненавистного супруга. Но не тела ее желал Замен — азартом кровавой охоты пылало гнилое нутро барона. Дождавшись, когда зараженные общей на всех тягой всадники покинули пределы замка, протянула Повилика к стеблям растений дрожащие руки:
— Матушка, как меня ты спасла в час страшной невзгоды, наделила силой жизни, когда со своей я готова была проститься, так сейчас не за себя, за любовь и свет самой души молю — помоги защитить, сберечь Дар Божий, что пустил корни в сердце моем!
