Повилика полностью

— Разве твой слабак так мог?! — и шелковая шнуровка платья рвалась под напором Замена, обнажая округлую грудь, а Повилика точно со стороны наблюдала, как грубые пальцы до боли стискивают и тянут упругие розовые соски, как алеет кожа в местах походящих на укусы зверей поцелуев. И даже когда не насытившийся вдоволь, Ярек толкнул ее на пол, заставляя встать перед ним на колени, намотал на кулак длинные волосы, оттянул назад голову, разжал рот, и, принуждая принять внутрь, гаркнул:

— Без зубов или выбью! — она подчинилась.

— Моя! — громко стонал барон, и ладонь на затылке Повилики задавала нужный мужчине ритм и глубину.

— Твоему мазиле такое, небось, и не снилось! — наслаждаясь властью, на грани близкого наслаждения Замен требовательно задрал обслюнявленный подбородок супруги и приказал:

— В глаза мужу смотри, как пристало верной жене! — и чуть сам не провалился в беспросветную бездну разноцветных глаз.

Отрешенная пустота смерти застыла на бледном лице Повилики. Ни одной слезы не пролила баронесса, ни жестом, ни словом не помешала насильнику. Влюбленное сердце, волшебную силу и саму жажду жизни оставила Повилика в тот день на постоялом дворе. В стенах замка, далекая от родной земли, лишенная солнечного света, потерявшая вместе с Матеушом источник светлой энергии, она готова была принять смерть, как спасение. Завянуть иссушенным стеблем, рассыпаться прахом и вернуться в объятия Великой Матери. Но с каждым вдохом барона, хриплым стоном и грубым толчком, наполнялась пустая оболочка живительной силой — вязкой, как дурная кровь в венах Замена, темной, как желания в голове душегуба, мрачной, как черные колодца зрачков в разноцветной радужке глаз.

— Моя… — конвульсивно дернувшись, кончил Ярек и осел на пол рядом с равнодушной супругой. Мощные ноги барона отчего-то отказывались держать крепкое тело.

— Пить, — приказал он, но слова прозвучали слабой просьбой. Легко поднявшись, в разорванном платье, в ссадинах и синяках госпожа Замен налила воды и протянула утомленному страстью супругу.

На истертых опухших губах женщины застыла жесткая мстительная улыбка.

Из повиликовых легенд:

О лунном цветке

Однажды отломленный стебель лунной лозы, не постигший своей сути, отвергнутый родом и лишенный корней прорастет в сердце хозяина. Не ведающий исходной жажды, не знающий векового голода, обделенный опытом Повилик сможет он отринуть себя и постичь любовь. И ляжет на алтарь Луны жертвенный цветок, добровольно отдавая свою жизнь за господина. Но не смогут один без другого. Исцелятся души и затянутся раны, и неведома будет мощь, порожденная их союзом, ибо общие радости и печали укрепляют величие. И станет день тот началом эпохи Повиликовых.

О боевом веере

В час особой нужды, когда древо зла раскинет ветви над миром, и в тени его пропадет надежда на свет, раскроется веер клематиса. Защищая одних, других обречет он на гибель. Те, кто с жизнью простились воскреснут и встанут на страже. Испытание верой обрушится на Повилик.

(Дневник Виктории «Барвинок» Ларус. 341ой год от первого ростка, разные дни большого серпа)

Молодой мужчина, облаченный в легкий кожаный доспех, справлял малую нужду в подворотне у трактира. Заведение это, хоть и находилось на окраине Шельмец-Баньи, у тракта, ведущего к замку барона Замена, на всю округу славилось хмельным медом, печеным в пиве вепревым коленом и смазливыми, жадными до удовольствий девками. Одна из таких прелестниц приглянулась воину, чьи планы на вечер становились все более обнадеживающими. Недалеко от входа в кабак росли раскидистые кусты олеандра, еще не скинувшие последних ярких цветов, несмотря на пору ранней осени.