— Не ошиблись, — уверенно вторит мне Лика и переключает внимание на ёжащуюся в кресле Викторию. Стюардесса замечает озабоченный взгляд и, почему-то обращаясь ко мне, услужливо интересуется:
— Принести вашей матушке плед?
— Теще, — ледяным тоном поправляет Виктория и добавляет с такой высокомерной холодностью, что нервный озноб прошибает даже привычную к капризам пассажиров бортпроводницу:
— Тройная порция коньяка согревает лучше объятий молодого любовника, — и обжигает нас с Ликой едким обиженным взглядом.
Через мгновение в округлом бокале перед мадам Либар переливается янтарем ароматный алкоголь. Но пить Виктория не спешит — достает из ридикюля "молескин" в кожаном переплете, лиловом точно спелая ежевика, выкладывает на откидной столик роскошный винтажный «паркер» с золотым пером, извлекает из косметички набор одноразовых ланцетов, саркастично ухмыляется внутренним мыслям и прокалывает указательный палец на левой руке. На сухой морщинистой подушечке проступает темная капля крови. Женщина смотрит на нее задумчиво, словно в последний раз взвешивая все «за» и «против», а затем опускает кровоточащий палец в бокал. Коньяк мгновенно темнеет и становится гуще. Я, как завороженный, наблюдаю за этой картиной. А Виктория демонстративно вальяжно наполняет перьевую ручку алкогольно-кровавыми чернилами, открывает блокнот и выводит крупными каллиграфическими буквами: «Самое важное для Повилики — правильный выбор Господина».
Фраза буквально сочится очередным намеком на мою никчемность, но происходящее настолько поражает, что я проглатываю давнюю неприязнь:
— Писание? — и получаю кивок, сопровождаемый ироничной ухмылкой.
— Коньяк и кровь?
— Много чести тратить только свои соки, хотя раньше именно так и писали, — Виктория прокалывает следующий палец и рисует колесо лунных циклов — от новолуния до тонкого серпа старой луны.
— Например, моя бабка при всех своих передовых взглядах создавала гримуар по старинке.
— А как же вино? — вспоминаю химический анализ вырванной страницы.
— Она была виноградной лозой, — милостиво поясняет теща. — Захочешь опять расчехлить набор юного химика— в этом Писании кроме крови и коньяка обнаружишь ежевичный сок.
— А рисунок на обложке? — пользуюсь внезапной благосклонностью старой грымзы.
— Завершающий этап инициации. Повилике, принявшей свою сущность, достаточно взять законченное Писание в руки.
— Так просто?
— Окропить кровью, поцеловать, плюнуть, можно даже подтереться — кому, что приятнее.
Мое отвращение Викторию забавляет и побуждает к дальнейшим откровениям.
— Обычно между инициацией и обретением гримуара проходит несколько лет. Но Полине повезло, — последнее слово женщина выплевывает с горечью лишенной яда кобры.
— Как проходит инициация? — знания Лики по этому вопросу расплывчаты и туманны. В старинном дневнике процесс упоминается вскользь, как нечто само собой разумеющееся, а мне категорически не хочется подвергать дочь сомнительной и, возможно, опасной процедуре.
Теща изучает меня несколько секунд, при этом посасывая уколотый палец — точь-в-точь как Лика в минуты волнения.
— Полина, покажи! — командует внезапно и демонстративно утрачивает к нам интерес, склоняясь над новыми записями в блокноте.
Дочь удивлена не меньше отца, но покорно касается кончиками пальцев моего запястья и прикрывает глаза. Воспоминания Виктории накрывают сразу и с головой.
