Месяц кивающих плодов сменился винотоком. Багряные листья дикого винограда разбавились чернильной синевой созревших ягод. Баронессе вновь было позволено покидать покои и свободно перемещаться по замку. В тот день Повилика грелась в лучах скупого осеннего солнца, сидя на садовой скамье и смиренно склонив голову над молитвенником. Но тонкий слух молодой госпожи слышал каждое слово долетавшего со двора разговора. Барон Замен перекидывался похабными шутками с самым близким, самым верным своим товарищем — молочным братом и другом детства, свидетелем невинных шалостей и зрелых свершений. Это его дубина вечность назад оглушила Карела — благородного и верного отца Повилики. Его руки опустили засов на тюрьме баронессы, его конь унес ее от любимого Матео. И сейчас, несмотря на статус законной жены и прощение Замена, этот воин смотрел на нее свысока — как потомственный дворянин на грязную простолюдинку. Повилика подняла взгляд от священных писаний и задержала его на шумно беседующих мужчинах. Прямо за их спинами уходила вверх увитая виноградом крепостная стена. Молодые побеги цеплялись длинными усиками за неровности и выступы укреплений и стремились на самый верх, там, где каменная кладка принимала на себя удары ветров и потоки дождей, где нещадно раскаляло ее палящее солнце, и промораживал до звонкого льда суровый мороз. Дикий виноград — цепкий и свободолюбивый — облюбовал тонкую трещину меж крупных камней у самых зубцов крепостной стены. Ухватился упрямыми лихо закрученными усами и запустил живучие корни прямо в крошево слабой, разрушающейся от погоды кладки.
Треск и шуршание осыпающегося гравия заставили барона с товарищем одновременно задрать головы и посмотреть наверх. В тот же миг огромная глыба, оторвавшись от крепостного зубца, с грохотом размозжила череп собеседнику Замена. Рухнул на землю последний из близких товарищей Ярека, и каменная мостовая двора окрасилась алой горячей кровью, пар от которой туманом рассеивался в прохладном воздухе.
— Ему всегда нравилась киноварь, — с торжествующей улыбкой прошептала баронесса. Никто не услышал ее слов — воплями отчаянья и боли сотрясал замок подкошенным колосом упавший к телу товарища безутешный Ярек. Вне себя от отчаянья рвал на груди мешающий дышать камзол, молотил кулаками по окровавленным камням и выл белугой. Потрясенные произошедшим в суматохе слуги не заметили, как в поисках одобрения, точно ручной зверек, дикий виноград листьями терся о направившую его ладонь. И только старая Шимона, которую прожитые годы научили смотреть и мыслить в правильном направлении, видела мрак, победивший все прочие цвета в глазах Повилики.
*
До Будапешта мы летим бизнес-классом. Виктория настояла на максимальном комфорте, а из нас троих никто не рискнул спорить с капризной старухой, активно тратящей унаследованное состояние. Пока стюардесса принимает у Лики и Полины заказ на закуски и напитки, я чересчур внимательно изучаю туристический проспект. Пристальный взгляд старшей Повилики буквально сверлит мой висок, заставляя прикрываться как щитом глянцевой бумагой.
— Какой дивный город Будапешт, — обращаюсь к своей семье. — Дракулу казнили, ведьм в Дунае топили, шабаши с жертвоприношениями на городском холме проводили. А нам точно в Словакию? Венгрия больше в вашем стиле.
— Повилики не тонут, — замечает Виктория и я фыркаю, с трудом гася грубую шутку.
Лика улыбается в ответ, а дочь, для которой началось захватывающее приключение, перегибается через проход и втолковывает мне точно нерадивому школяру:
— Вообще-то пятьсот лет назад это была Венгрия. — Полина за несколько дней стала экспертом в истории и геополитике средневековой Европы, спор с которым грозит надуванием щек и обиженным шмыганьем. Если мы не ошиблись с расшифровкой намеков дневника и трактовкой повиликовых видений и предчувствий, то путь лежит в маленький городок в горах, докуда из будапештского аэропорта около двух часов езды.
— А картина с выставки висела в церкви… — Полина с неуловимой глазом скоростью скользит пальцем по экрану смартфона — листает заметки. Дневник «мадам Барвинок» (так между собой мы окрестили викторианскую Повилику) решено было оставить в домашнем сейфе, чтобы случайно не повредить хрупкие страницы. Я аккуратно сфотографировал все содержимое и залил в наши с дочерью телефоны. Лика к историям прошлого осталась на удивление равнодушной, сосредоточившись на событиях настоящего. Зато она с интересом выслушивает бесконечные догадки Полины и запоминает детали.
— Банска-Штьявница, — тяжело произносимое, непривычное уху название жена выдает быстрее, чем дочь находит в своих записях.
— В шестнадцатом веке назывался Шельмец-Банья и немногим уступал Вене богатством и размахом. Самый близкий город к озеру Эхо, расположен в горах, есть старинная церковь с картинами загадочного мастера, — в сотый раз проговариваю вслух доводы логики.
— Надеюсь, мы не ошиблись…
