Жрица достала зеркало и подала мне. Я глянулся. Ни чего себе моряк красивый сам собою*! На правой стороне, от виска до скулы шрам. Но шарм пустяки. На моей роже красовалась цветная наколка змея обвивающего красный рубец. Стоило мне пошевелить лицевыми мышцами и рисунок переливался, создавая иллюзию движения. Не тату, а фото с натуры.
˗ Не знаю для чего видия Рона нанесла символ принадлежности к Храму Матери. Но ты должен усвоить, его не должны видеть.
˗ А что он означает? ˗ спросил я. ˗ Что то он должен означать раз накололи? Судящий?
В ответ испытывающий обжигающий взгляд серых глаз.
˗ Если ты знаешь нашу иерархию то…
" Ух, ты! Из пилигримов и героев в Папы Римские! Вот это карьера!" ˗ догадался я о чем умолчала жрица.
˗ А где сама видия?
˗ Её призвала Великая Мать. Раны видии нуждались в хорошем уходе, но она отдала свое время, выхаживая тебя.
˗ Видать больничный мне уже не полагался… ˗ проворчал я. ˗ А абхая** Эйжа?
˗ Она тоже предстала перед Великой Матерью.
Я трусил спросить про Маршалси и Амадеуса. Да и не скажет. Что ей какие то капитан и бард. Ей ˗ да, а мне?
Она подала мне банку с мазью. Мазь слабо пахла лавандой.
˗ Втирай в щеку раз в три декады. Водой она не смывается.
Жрица развернулась уходить, на миг остановилась в дверях. Дурная манера людей договаривать у порога.
˗ Когда поправишься окончательно, мы вернемся к разговору.
Таким тоном обо мне лучше не разговаривать. Помирать я не собирался. Во всяком случае теперь.
˗ А что дайва Аира? В Ожене… ˗ спросил я напоследок.
Взгляд жрицы стал не просто холодным ˗ каменным.
˗ Дайва Аира руководила обороной Святого города.
Прошло еще декады две прежде чем хватило сил доковылять до двери. Разрывающая боль в боку скручивала в бараний рог. Всякий шаг пытка.
Задушевных разговоров со мной ни кто больше не проводил, а на мою инициативу завести беседу ни кто не откликался и на вопросы не отвечали. Молча совали лекарства и все. Вскоре жриц в монастыре поубавилось. Как мне подсказал служка: Воюють! Судя по всему война полыхала не шуточная, раз рекрутировали и, плакальщиц". Но мне нет до этого дела. Последние три декады я не мог ни пить, ни есть, ни спать. Мне нужно вернуться к Трем Холмам. Я не убеждал себя. Знал должен так сделать и сделаю.
Из монастыря я сбежал. Прихватив банку с мазью, собрав в узел хлеба, сыра и полгорсти пилюль. Вывел без спросу старую лошаденку настоятеля и уехал.
Показалось, добирался целую вечность. Три Холма… Раньше была деревня… Теперь насыпали курган и рядом поставили поминальную часовенку из старых бревен. Еще не доезжая до места, спешился и пошел… нет, поплелся к часовне, отсчитывая тяжелыми вдохами каждый свой шаг.
˗ Здравствуйте сеньор, ˗ поприветствовал меня старик, сажавший тоненькие деревца.
˗ Здравствуй, ˗ ответил я и отпустив лошадь, плюхнулся на ступеньки часовни. Ноги не держали. Нашарил последние пилюли, сыпанул их в рот, разжевал и проглотил. Старик сходил за водой и подал. Запил застрявшие в горле лекарства.
˗ Не признали меня? ˗ спросил он, подождав.
˗ Не припомню, ˗ покачал я головой, даже не глядя в его сторону.
˗ И ладно, ˗ не обиделся он и не полез с изъяснениями, где и как мы с ним встречались.
Старик забрал у меня кружку с остатками воды и собрался отойти. Я его остановил.
˗ Подожди… Не знаю как спросить…
Он остановился. Старик понял меня.
˗ Почти никого не осталось. Я, вот вы, жрица…
˗ Нет её…
Старик сокрушенно закачал головой. Рука его скользнула к поясу и отцепила фляжку. Протянул её мне.
˗ Упокой душу!
˗ Кто еще, ˗ фляжка не держалась в руках. Внутри, под сердцем, разверзлась бездонная холодная полынья.
˗ Послушница сильно плохая была… Кадетов… пацанов тех, человек десять. Остальные… Там лежат.
Я слышу его, но не хочу понимать. Не принимает душа его слов. Сколько можно! Запрокидываю фляжку. Проклятое вино не идет в глотку, льется на грудь.
Поднимаюсь со ступенек и бреду к краю кургана. На осыпающихся склонах кое-где прорастала трава. Поднял горсть сухой земли, долго мял в пальцах, растирая жесткие комья в прах. Бросил вверх. Что еще сделать? В груди больно словно горит вселенная. Задыхаясь, хватаю ртом воздух.
Иду прочь. Лошадь догнала и ткнулась мордой в плечо. Я не глядя взял в повод. Надо идти… Куда? Зачем? Надо… Не ушел… Не смог… Вернулся к кургану.
˗ Не отпускают… ˗ голос старика далек. ˗ Тут вот тетрадку нашел… Может того юноши, что с вами приезжал.
Дед сует мне в руку помятую, извалянную в земле, с ломанной обложкой тетрадку.
˗ Ты бы поплакал…
Такие как я не плачут старик. Никогда. Это память. Оставшаяся малость от былого богатства…
…Ты есть и тебя нет. Кругом пусто. И что хуже, пусто внутри тебя самого… Лишь сосущее чувство ожидания. А вдруг?… Вдруг!.. Вдруг… Капает и капает время…
…Сижу за столом. Над миской с жидкой похлебкой. Мешаю баланду и смотрю, как в бульоне полощутся редкие крупинки пшена, жилки мяса, морковка, очистки. На против меня бывший солдат. На потрепанной одежке красуется, Серебряная слеза".
