Искушение было столь велико, что я подошла к комнате Майлса и приникла ухом к двери, пытаясь представить, что может меня там ждать. Допустим, его постель тоже пуста и он тоже поглощен тайным наблюдением. Прошла минута, другая, ничто не нарушало глубокой тишины, и понемногу искушение ослабло. За дверью было тихо. А если мальчик вообще ни в чем не виноват? Риск был слишком велик, и я не решилась войти. В саду выслеживал свою добычу и влек к себе Флору совсем не тот гость, который охотился за моим мальчиком. Сомнения вновь остановили меня, но раздумывала я недолго и спустя мгновение уже знала, куда мне направиться. В усадьбе пустовало много комнат, и дело было только за тем, чтобы не ошибиться в выборе. Самой подходящей мне сразу же показалась комната этажом ниже в дальнем крыле дома, в той старой башне, о которой я рассказывала вначале. Просторная, богато обставленная, эта комната служила парадной спальней, правда, из-за своих необъятных размеров была неуютной и в ней уже давно никто не останавливался, что не мешало миссис Гроуз поддерживать в ней образцовый порядок. Я нередко заглядывала сюда полюбоваться на роскошное убранство и теперь прямиком направилась в нужную сторону. Задержавшись в дверях, я дала глазам привыкнуть к холодному сумраку необитаемого помещения, а затем пересекла комнату и подошла к окну. Почти не дыша, я раздвинула ставни и, приникнув лицом к стеклу, убедилась, что рассчитала все совершенно правильно. Однако значительно важнее было то, что открылось мне за окном. Снаружи было светлее, чем в доме, – лунный свет заливал сад, и в его молочной белизне на лужайке виднелась человеческая фигурка – издали она казалась совсем маленькой. Человек не двигался и как зачарованный смотрел в мою сторону – точнее сказать, взгляд его был устремлен выше, на башню, – там явно находился еще кто-то, невидимый мне. Но в саду моим глазам предстал совсем не тот, кого я с таким нетерпением спешила увидеть. На лужайке – когда я поняла это, земля ушла у меня из-под ног – стоял бедный маленький Майлс.
На следующий день мне удалось поговорить с миссис Гроуз только к вечеру. Необходимость не спускать глаз с моих воспитанников часто лишала меня возможности побыть с нею наедине, тем более что обе мы старались не возбудить своими перешептываниями подозрений – у прислуги и у детей, – будто мы чем-то встревожены или у нас завелись секреты. Что касается сохранения тайны, то тут я могла со спокойной душой положиться на эту простую женщину. Глядя на ее пышущее здоровьем лицо, никому не могло прийти в голову, какие страшные признания она слышала из моих уст. Я знала, что она не подвергает сомнению мои рассказы, и, не будь ее беззаветного доверия, не представляю, что стало бы со мною, – чудовищная ноша раздавила бы меня. Миссис Гроуз, точно величественный монумент, олицетворяла собой счастливое отсутствие воображения, и, несмотря ни на что, наши маленькие подопечные оставались для нее по-прежнему красивыми и добрыми, веселыми и смышлеными детьми, поскольку сама она непосредственно не сталкивалась с теми, кто повергал меня в трепет. Другое дело, если бы обнаружилось, что кто-то побил детей или обидел их, она бы не успокоилась, пока не нашла бы обидчика и не покарала его. А поскольку все обстояло совсем иначе, то когда она, сложив на груди полные белые руки и излучая неколебимое спокойствие, любящим взглядом смотрела на детей, мне так и слышалось, как добрая женщина благодарит Бога за то, что они хотя бы целы и невредимы. Фантазии не тревожили ее трезвый рассудок – он горел тихим ровным пламенем, точно камелек, и судя по всему, поскольку внешне в нашей жизни все оставалось по-прежнему, миссис Гроуз постепенно укреплялась в уверенности, что дети способны сами постоять за себя. Тогда она перенесла свое горячее сочувствие на их несчастную воспитательницу. Это весьма упрощало мое положение: за себя я была спокойна, мое лицо не выдаст тайны, но если бы мне пришлось беспокоиться о выражении лица миссис Гроуз, то не знаю, справилась ли бы я с таким дополнительным бременем.
