Бетти не знала, почему президент Трумэн отправил войска в Корею или как долго продлится этот конфликт. Знал ли Зейде? Обсуждали ли мужья политику между играми в пинокль, или были слишком отвлечены своими выходными, полными пафоса и обжорства? А когда они возвращались в свои дома и к своим работам, говорили ли они об этом?
И почему жены, которых Бетти видела за каждым приемом пищи, на пляже, на занятиях гимнастикой, на каждом мероприятии Штернов, не обсуждали политику наряду с хвастовством своими детьми, фигурами и мастерством ведения домашнего хозяйства? Потому что они жили в пузыре культурного невежества. Как и Бетти.
Бетти поежилась, осознав, насколько ограничен круг ее забот. Она могла бы интересоваться модой, заботиться о семье и в то же время не оставаться равнодушной к текущим событиям в мире. Разве нет? Счастливая судьба должна была побудить ее больше интересоваться происходящим в мире, а не наоборот. Но все еще можно было исправить. В Нью-Йорке Бетти собиралась снять свой венец привилегий и выйти за пределы своей сдержанности – рядом с Эйбом.
Четыре дня спустя Эйб позвонил на курорт. Бетти прижала ухо к трубке, как будто иначе его слова могли ускользнуть.
Она узнала, что Аарон Барски служил в 24-й пехотной дивизии, но остальные детали не поняла – еще один пример неосведомленности. Сейчас было неподходящее время просить Эйба объяснить или расспрашивать его о чем-либо. Но это не мешало Бетти надеяться, что он скоро вернется.
– Я должен уладить кое-что. Проблем больше, чем я предполагал, – сказал Эйб. – Я не знаю, когда смогу вернуться.
Что это значило? Еще неделя? Две? Слова остались невысказанными, но эгоизм омрачил мысли Бетти настолько, что беспокойство вышло на первый план.
– Я должен повесить трубку, – сказал Эйб. – Я люблю тебя.
Бетти сглотнула и освободилась от сдерживаемого страха. Кровь бурлила в ее венах. Неужели она действительно считала, что он разлюбил ее за несколько дней? Она хотела, чтобы он повторял эти слова снова и снова. Она скучала по их беззаботными признаниям в любви, которые были наполнены надеждой, обещаниями и поцелуями. Она скучала по трем неделям пылких и тайных занятий любовью. Усилием воли она подавила неуместный приступ желания.
Бетти хотела сказать что-то ласковое, спросить, получил ли он ее письма, передать привет его матери – но прежде чем успела заговорить, связь прервалась.
– Я тоже тебя люблю. – Бетти закончила разговор, хотя ее слушал только телефонист.
Бетти гоняла вилкой по тарелке вареную морковку, нарезанную кружочками. Этой тактикой она теперь пользовалась, чтобы создать видимость, что поела. В любой момент бабушка могла сказать ей, чтобы она прекратила играть с едой, но это все, на что Бетти была способна. Прошло несколько дней с единственного телефонного звонка Эйба, и, хотя она писала ему каждый вечер, Бетти получила лишь одну почтовую открытку с восьмью словами в ней.
Восемь слов, которые она прочла тысячу раз.
Бетти продолжала возиться с кружочками морковки, пока они не выстроились в ряд, как солдатики. О боже. Все что угодно, только не солдаты.
Бабушка положила руку на предплечье Бетти.
– Ты делаешь Эйбу только хуже, моря себя голодом. Или прячась от своих подруг.
– Я хочу побыть одна, – ответила Бетти. – И я не голодна. – Она не хотела есть уже несколько дней. Ее вполне устраивали тосты из ржаного хлеба без масла или джема. Сначала Мэйбл отказывалась готовить их, но потом смирилась и пошла Бетти навстречу.
Бабушка погладила Бетти по руке.
– Он со своей семьей, Бетти. Где и должен быть.
Бетти хотелось сказать, что она была семьей Эйба, но она проглотила эти слова. Бабушкина доброта являлась доказательством, что она не ненавидела Эйба. На данный момент этого было достаточно.
– Знаешь, этот купальник само по себе не заполнится, – сказала бабушка.
Бетти не нужно было снова повторять, что купальник от Каталины стоил четыре доллара. Она взяла вилку, зачерпнула немного картофельного пюре, открыла рот, засунула вилку внутрь и обхватила ее губами. После этого она вытащила вилку и, проглотив пюре, уставилась на чистые зубцы. Ее желудок скрутило, угрожая рвотными позывами.
– Я знаю, что купальник и платье стоят много денег, – сказала Бетти. – Я найду способ вернуть вам эти затраты. Но не думаю, что смогу сделать это – я не могу участвовать в конкурсе красоты. Теперь это кажется глупым.
– Не будь смешной. Нет ничего глупого в давней традиции, – ответила бабушка.
– Да, мы с таким нетерпением ждем этого события, – вставила миссис Левин с дальнего конца стола. – Мы никогда не присутствовали на конкурсе красоты. И твое участие в нем делает его особенным.
