— И чем ты меня обрадуешь, Гриша, — объятия Ворошилова оказались настолько крепкими, что Кулик чуть ли не застонал. Действительно, луганский слесарь, если верить официальной биографии, обладал немаленькой физической силой. Вот только маршал неожиданно разжал объятия и неожиданно спросил чуть дрогнувшим голосом:
— Тебя контузило? Кровь в ухе запекшаяся — отчего это?
— Да нет, апоплексический удар шарахнул после прилета. Вечером прилетел в Волхов и отправился на запад, к двум дивизиям, что выдвигались от Волховстроя. И тут и вдарило, да так, что через полчаса кое-как пришел в себя — дивизионный врач меня хотел в клинику отправить, пришлось послать далеко и пешим маршрутом. Заодно планы развертывания, Генштабом придуманные, на ходу похерить, в виду их полной бесполезности. И на то у меня были серьезные основания, поверь. Сейчас поясню…
Григорий Иванович извлек пачку «Казбека» из кармана — вытряхнул папиросу. Курить можно было без ограничений, у адъютанта был целый запас папирос, вещи маршала таскал ординарец. От Шлиссельбурга добрался с комфортом, в машине и с конвоем, оставив члена военного совета на месте с целой массой всевозможных поручений — пусть «с места в карьер» в работу впрягается. А дел на Сычева навалилось много — нужно готовить противнику неприятный «сюрприз», слишком зарвался фон Лееб, рано победу празднует — ведь он почти у самых предместий Ленинграда.
— Вот посмотри, это я на коленке набросал, пока к тебе ехал. Оцени картину во всей красе, и сделай из нее должные выводы. И не считай, ради бога, что я от инсульта с ума сошел, к моему сожалению или счастью дело совсем в другом. Объяснить не могу, что здесь творится…
Кулик прикоснулся ладонью ко лбу, одновременно отдавая сложенную карту «первому маршалу». Тот ее живо развернул, несколько минут с вытаращенными глазами изучал ее, пару раз охнул, потом повернулся к усевшемуся на стул старому приятелю.
— Ты не можешь этого знать, никак не можешь… Но ведь знаешь, по глазам вижу, что знаешь. Крепко же тебя шандарахнуло…
Бывший нарком обороны тяжело опустился на стул, лицо немного побледнело. Опустив руку на плечо, неожиданно крепко встряхнул Кулика, впился взглядом, словно рентгеном.
— Давай все по порядку, все — я должен знать
— Рад бы рассказать, Клим, только ты сам от моего повествования умом можешь тронуться, если на веру примешь. А без веры никак — сумасшедшим меня считать будешь. Впрочем, без обиды — я сам думал, что рассудка лишился. Я ведь хотел от Назии обратно к Волхову податься — обматерил полковника, что его дивизия медленно выдвигается, и хотел со станции обратно подаваться. А что мне делать там — штаба нет, он где-то в дороге застрял, войска начнут только завтра прибывать, а их ведь еще протолкнуть надо, а там развертывать, и только шаг ступил, как в голове, словно бомба шарахнула. И не чернота пришла, когда контузят, нет, много хуже — я увидел зимний Ленинград и трупы на улицах. Много трупов — от голода умерших людей. Блокада, что продлится долгие девятьсот дней и ночей. Как наваждение…
— Значит, Ленинград фашисты не возьмут⁈
Ворошилов невольно показал свои мысли, и лишь потом до «первого маршала» дошло, и так, что голос подсел до хрипа:
— Сколько, сколько — девятьсот дней и ночей⁈
— Да, четыре долгих года мы будем ломать хребет фашистской гадине, но до Берлина дойдем, и на рейхстаге распишемся. А больше я тебе ничего не расскажу, Клим — нельзя никому ничего знать, иначе на смерть тяжело идти будет. И ты молчи — знай и молчи, это сон, всего лишь сон…
Кулик закурил новую папиросу — пальцы заметно дрожали, перенервничал, да еще не привык, что рука «отросла». Да и не врал — он ведь видел страшные кадры кинохроники. Особо лгать он не собирался, лучше смешать правду и вымысел — Климент Ефремович откровенную ложь выявит сразу, по малейшим эмоциям. И теперь нужно говорить то, что случилось на самом деле, и чему он стал участником этим утром.
