— Есть сутки, всего одни сутки, за это время успеть надо многое, — пробормотал Григорий Иванович. В отличие от всех собравшихся на этой станции, он отлично понимал, что сейчас происходит на фронте, просто зная всю картину свершившихся в той реальности событий. И теперь нужно действовать, причем очень быстро, не упуская ни одной минуты, что сейчас не на вес золота, намного больше — счет может пойти на многие сотни жизней русских людей, что доживут до конца войны, а не погибнут на полях сражений или не умрут мучительной голодной смертью.
— Карту, дайте карту! Нужна Мга с окрестностями!
Первым сорвался майор, так что мгновенно стало ясно, кто тут адъютант маршала Кулика, тут аксельбантов не нужно. Одно плохо, что вот его имени он вообще не знает, и «вспомнить» вряд ли удастся. Через несколько секунд майор уже достал сложенную карту и быстро расстелил ее на столе, вопросительно посмотрев на «патрона». Григорий Иванович прошелся голыми ступнями по грязным доскам, не обращая внимания и на то, что сам оставался в нательной рубахе. Склонился над обычной «двухверсткой», внимательно рассматривая знакомые ему значки — над «оперативкой» работали, но нанесенная обстановка была далекой от реальности.
— С формированием нашей армии запоздали как минимум на неделю, но то объяснимо — Генштаб не собирался бросать в бой «сырые», совершенно не «сколоченные» в должной мере дивизии. Но теперь делать нечего — мы в отчаянном положении. Смотрите — противник силами 12-й танковой и 20-й моторизованной дивизии 39-го армейского корпуса захватил Мгу — и занимает следующие позиции, готовясь к наступлению.
Карандаш задергался в руке, когда по памяти Григорий Иванович стал наносить обстановку на пятое сентября острозаточенным кончиком грифеля — недаром столько времени изучал как раз эти роковые дни для фронта, но и города с его тремя миллионами жителей дни. Все трое с «весомыми» званиями подошли вплотную, склонились над картой, где кончик карандаша стал оставлять значки, понятные любому военному.
— Попытка 1-й стрелковой дивизии НКВД выбить его со станции обречена на неудачу — силы неравные, завтра пограничников сомнут, и они в полном беспорядке начнут отступать. Введенная в бой наша горнострелковая бригада, понеся в августе значительные потери, представляет собой скорее хорошо потрепанный батальон. Новый командарм 48, генерал-лейтенант Антонюк, назначенный первого числа, потерял управление войсками, и шлет в штаб фронта только заверения, что все хорошо, и противника к Шлиссельбургу он не пропустит. Очки втирает даже Генштабу, и чересчур оптимистично видит будущее, вот только крепко ошибается. На самом деле до катастрофы остаются считанные дни, прах подери!
Нахлынула ярость, животная, не рассуждающая и ослепляющая, готовая смести любую преграду из спешно «возведенных» слов. Видимо, у настоящего Кулика, подмятого «матрицей», остались собственные эмоции, вот они и выплеснулись. С трудом обуздал гнев, чуть ли не захлестнувший мозг — аж зубами заскрипел. Стоявший рядом бригадный комиссар чуть ли не закаменел — он хоть и член Военного Совета армии, но одинокий ромбик в петлицах не идет ни в какое сравнение с маршальской звездой. Полковничьи «шпалы» вообще ничтожная величина, не так много в РККА маршалов, всего пятеро осталось, и один сейчас перед ними босыми пятками переступает.
— Его армия рассыпалась, и в ней от дивизий осталась одна лишь нумерация, а отнюдь не реальная сила. Ладно, разберемся на месте, когда в Шлиссельбург приедем — я покажу им кузькину мать, будут знать, как в своих рапортах лгать, пустыми заверения сыпать, сукины сыны!
Гнев снова прихлынул мутной волной, опять пришлось вести с ним мучительную борьбу. Именно вранье одного генерала обрекло Ленинград на блокаду — ведь знай ситуацию без «прикрас», в
Но это не может быть Кулику оправданием — время сам бездарно упустил, не стал рисковать малым, и в результате потеряно было многое…
