Наверное, в то время у меня в голове в очередной раз перекручивались все шестерёнки, подстрекаемые гормонами и проверяемые на прочность окружающим меня миром. Я пытался найти место такому себе и не находил, не считая, что своими достижениями в учёбе я чем-то выделяюсь, не говоря уже о плавании, которое мне в то время, честно сказать, поднадоело.
Следующий год напросто выпал из моей жизни. Сверхчувствительная омежистость подросткового периода, кромешное одиночество и копившийся во мне все эти годы комплекс неполноценности смешались в нечто, не поддающееся пониманию и обузданию. Сейчас мне жаль, что своими выходками я доводил папу до слёз. Я мог исчезнуть из дому на несколько дней вместе с внезапно появлявшимися и так же быстро исчезающими друзьями. Друзья те сплачивались в соцсетях и никогда долго в одной компании не задерживались. Первая бутылка пива, первый косяк, первый отчаянный прыжок под сенью звёзд с моста да в воду и первый поцелуй с привкусом сигаретного дыма и дешевых чипсов — все это проходили, но не все увязали в этом. Я вот увяз, и мне действительно искренне жаль. Я вынес урок, огромнейший, но уже никогда не смогу исправить то, что натворил.
Меня только из больницы выписали. Ничего страшного — просто попытка суицида. Причина? Даже не знаю. Накатило что-то, жизнь показалась тёмной и беспросветной, а моё существование — бессмысленным. Травка у Миклоша была отменная, после неё всегда становилось хорошо, весело и как-то всё побоку. Видать, сжульничал старый проныра в тот раз. После пары затяжек я осознал, что никому не нужен, раз даже в пьяном угаре так и не смог лишиться девственности, что убог, раз за столько лет ни на миллиметр не продвинутся к своей заветной мечте, и что скатился на самое дно, из которого мне нет смысла выбираться.
Так вот о том дне, когда на пороге моего дома внезапно появился Исия. Я не был рад его видеть. Я тогда вообще видеть никого не хотел, считая, что лучше бы все позабыли о моём существовании. Сожаление, жалость, презрение во взглядах, направленных на меня, ущербного омегу, вызывали головокружение и тошноту. Я закрывался в своей комнате, плотно зашторивал окна, предварительно отключив телефон и убрав ноутбук, даже дверь заколотил бы, если бы не боялся очутиться в психушке. Я не был психом. Я был всего лишь омегой, который наконец-то понял, что настоящим омегой ему никогда не быть.
И именно тогда, когда я пребывал в полном психологическом, эмоциональном и духовном разладе, без звонка и предупреждения в мою пустопорожнюю жизнь нагло вклинился Исия. Не сам. С альфой, гад, и так скромненько взгляд отводил, представляя меня, как оказалось, лучшего друга, своему жениху, что я готов был врезать ему по до зависти смазливой и счастливой мордашке.
Жених этот при виде меня естественно стушевался. Мало того, что я, омега, а это невозможно было не учуять, ростом был выше его, так ещё и мой общий потрёпанно-нечёсаный вид производил то ещё впечатление. Если бы у семьи Панич не было столь безупречной репутации, я вполне сошёл бы за давно, беспросветно и безнадёжно павшего омегу.
Я был уверен в том, что больше никогда не выйду из дому. Как говорят, свет был не мил мне, а я ему. Даже сейчас, припоминая тот день, я всё не могу понять, как Исия удалось убедить меня не просто выйти на улицу, но и пойти на групповое свидание.
Димитрий приехал к Исия из другого города и остановился у своего друга, которого естественно тоже нужно было пристроить под тёплый омежий бок. Я не помню лица этого альфы, да и звали его как-то… То ли Йован, то ли Йосиф. В то время я не обращал внимания на подобные мелочи. Я не прихорашивался и не пытался быть любезным. В потёртых мешковатых джинсах и поношенной толстовке, с полуобритой головой и жирно подведёнными тёмным карандашом глазами, я производил именно то впечатление, которое хотел — отталкивающее.
Так вот альфа, которому меня навязали в пару, не запомнился мне ничем, абсолютно, хотя, по сути, это было моё первое свидание. Сейчас я сожалею, тогда же я был то зол, то апатичен… В общем, не шибко адекватен из-за антидепрессантов. Да, ничем, кроме того, что отнёсся ко мне, такому, с уважением. Ухаживать, конечно, не пытался, но вёл себя предельно вежливо. Завидев стайку щебечущих омег или же хорохорившихся самцов, не пытался создать вид, что мы с ним типа не вместе, не распускал руки и уделял мне ровно столько внимания, сколько ему приписывали правила хорошего тона. Если бы я ни был столь глубоко погружен в свои мрачные мысли, то наверняка оценил бы его альфье великодушие. Более того, понял бы, что за всем этим — и тут я должен выразительно раскинуть руки в стороны, открывая всего себя, — есть настоящий, всё ещё на что-то надеющийся омега.
