— Ну… — Исия спешно отводит взгляд, наталкивая меня на мысль, что что-то в этой истории не так уж и ладно. — Нас родители познакомили. Димитрий — сын одного заказчика, с которым отец сотрудничает уже много лет.
— Брак по договоренности? Шутишь, что ли?! — понятное дело, что я завёлся с полуоборота. Подобные союзы виделись мне не просто пережитком прошлого, но и откровенным унижением. В наше время родители не выбирают пары своим детям, ну, если не считать аристократов, которые бдят свою голубую кровь, вот только у Исия родители то ли были старой закалки, то ли просто торопились пристроить сынишку-омежку под состоятельное альфье крыло. Учитывая прирождённый талант Исия к точным наукам, мне стало его искренне жаль.
— Он тебе хоть нравится? — спросил осторожно, боясь обидеть.
— Конечно нравится! — возмутился омега, начав активно размахивать руками. — Он добрый, образованный, спокойный и галантный. Не распускает руки, — я фыркнул, прекрасно понимая, что двадцатилетнему альфе бесполезно что-либо распускать при пятнадцатилетнем суженом. В нашей стране суровые законы, по которым Димитрия с одного омежьего чиха Исия могли осудить от трёх до пяти лет.
— Он хорошо ко мне относится, — выдав ещё несколько хвалебных фраз в сторону жениха, подводит черту в нашем разговоре Исия. – И будет достойным мужем и отцом. Я в этом уверен.
— А как же любовь? — ляпнул нечто неразумное, поскольку и сам ещё не задумывался о любви. Любовь для меня ассоциировалась с отцом и папой, сам же я ещё ни на одного альфу не посмотрел с чисто омежьим интересом. Просто знал, что любовь должна быть.
— Не только в любви счастье, — как мне показалось, искренне веря в это, ответил Исия, и на том наши омежьи прения пришлось прекратить.
Уплетая ананасовое мороженое за обе щёки, я не сводил глаз с Димитрия. Похоже, он и правда был хорошим человеком, с заботой и вниманием относился к Исия и вообще вёл себя достойно. Может, Исия ему тоже нравился и в его лице альфа видел примерного мужа и папу своих детей. Всё это я понимал, но без любви… В свои пятнадцать я был уверен, что без неё никак.
— Пап… — на душе кошки скребли, но, решаясь на этот разговор, я знал, что легко не будет. Но и что окажется столь сложно посмотреть человеку в глаза, как-то тоже не ожидал.
Между мной и папой всегда были тёплые, доверительные отношения. Ну, по крайней мере до тех пор, пока я сам не отдалился от семьи. А ведь раньше я даже не задумывался над тем, что и папе может быть тяжело с таким мной. В смысле не с фриком с суицидальными наклонностями, а с не совсем омегой.
Наверняка все его друзья, знакомые и просто коллеги по работе рассказывали о своих детях, показывали их фотографии, сетуя на то, как они быстро повзрослели и вот-вот выпорхнут из родительского гнезда, а моему папе, скорее всего, в такие моменты было весьма неловко. Ему не то что рассказывать было нечего, просто заикаться обо мне таком, скорее всего, было стыдно.
— Что, милый? — папа поднимает на меня усталый взгляд, продолжая медленно нарезать овощи.
В тот миг я ужаснулся: передо мной был Радован Панич, но и не он одновременно. Похудевший, осунувшийся, с обширными тенями под глазами и потускневшим, утратившим свой прежний, нежно-теплый оттенок запахом. Да, в последнее время у папы было много работы, и благодаря их с отцом труду мы сейчас могли себе позволить намного больше, чем, скажем, пять лет назад, но этого омегу истощила не усталость. Это сделал я — его сын. Единственный и неблагодарный.
— Прости… — прошептал, вот честно совсем не собираясь плакать. В итоге не только зарыдал, но и на колени рухнул. То, что телосложением я не похож на омегу, ещё не означает, что омега не живёт внутри меня. После я, конечно, больше не поддавался подобным порывам, но тогда не знал иного способа выразить своё раскаяние. Не мог подобрать слов для того, чтобы передать, как мне жаль.
— Господь Триединый! — папа бросает и свою нарезку, и уже кипящие на плите кастрюли и падает на колени подле меня, обнимая и баюкая в своих объятиях, словно ребёнка.
— Что случилось, Мир? — спрашивает встревоженно, прижимая мою глупую голову к своей отеческой груди, в которой учащённо бьётся безмерно любящее меня сердце. Я улыбнулся: пятнадцать лет уже прошло, а мои родители, бывало, всё ещё спорили о том, как же меня нужно было назвать — Святислав или же Любомир.
— Много чего, пап, — отвечаю, хлюпая носом, — причём по моей вине. Но я обещаю, пап… Слышишь? — чуть отстраняюсь, дабы посмотреть папе в глаза, но и не выскользнуть из его придающих уверенность объятий. — Я обещаю тебе, Радован Панич, что ты ещё будешь гордиться своим сыном, стоящим на пьедестале национального чемпионата.
— Нет, — папа категорично качнул головой, и я мог бы подумать, что он не прощает меня, если бы не заметил, как дрогнули его губы, — не национального, а олимпийского.
