— Господь Триединый, что за вздор! — отец рассмеялся и даже я фыркнул. — Какие могут быть молоденькие о-папочки, если рядом со мной будет мой драгоценный, неподражаемый, любимый супруг? Это всё гормоны, Рад, — отцу таки позволили обнять себя, правда, осторожно, всё ещё дуясь, а у меня от увиденного резко защемило в груди.
— Гормоны, — страдальчески шепчет папочка. — Я уже и забыл, что такое беременность и каковы её прелести. Великие Небеса, Крис, нам под стать уже внуков нянчить, а мы всё туда же — в омут.
— Справимся, дорогой. Вместе, — отец крепко обнял папочку и поверх его плеча посмотрел на меня. Я кивнул ему в ответ, благодаря за то, что он отвёл в сторону тему о внуках. Возможно, уже тогда отец подозревал, перед каким фактом я собираюсь поставить своих родителей. Возможно, поэтому в нашей семье и появится ещё один ребёнок. А возможно, всё это было намёками для меня, тогда ещё не до конца уверенного в правильности своего выбора.
Плохая новость состояла в том, что в то лето вместе со своим юным супругом, так и не успевшим родить наследника, трагически погиб король Датский. Казалось, нас, народ Сербии Единой, это событие задеть как бы и не должно было бы. Других и не задело, разве что по чисто человеческим меркам, а вот жизнь нашей семьи оно перевернуло с ног на голову.
В Европе осталось не так уж и много держав, которые всё ещё сохранили былой государственный лад. Одной из них и было Датское королевство, в котором реальная власть принадлежала не только парламенту, но и королю, да и сам парламент состоял из Нижней и Верхней палаты. Вот во второй наследственно и заседал весь цвет датской аристократии.
Все эти факты я навожу, сводя их к тому, что за неимением прямых наследников пустующий трон занял дядя покойного короля. Так вот этому дяде, а ныне королю Датскому, мы и приходились дальними, не совсем чистокровными и абсолютно незаконнорожденными родственниками.
Панич — это фамилия моего папочки, полное же имя отца — Кристиан Эстридсен. Думаю, добавлять к этому то, что в Датском королевстве уже более трёхсот лет правила династия Эстридсенов, не имеет смысла. Впрочем, как внебрачный ребёнок Кристиан Эстридсен своим отцом признан не был и, к слову, сам желанием официально быть представленным высшему свету не горел. Отцу было хорошо с нами, своей семьей, я же так и вообще никоим боком не относил себя к датским аристократам, а вот король Эрик посчитал иначе, буквально потребовав к себе двоюродного племянника.
Папа был категорически против переездов и уж тем более столь крутого поворота в жизни нашей семьи. Кроме фамилии моему отцу возвращали и титул, и земли, и место в парламенте, к тому же собирались навесить какую-то там руководящую должность на судостроительном заводе и ещё так кое-что, по-минимуму да на максимум.
Уже когда были оформлены все документы, папа, пребывающий на третьем месяце беременности и нервничающий по всякому поводу и без, опять упёрся, поминая проклятие семьи Эстридсен. За последние десять лет погибло восемь членов датской королевской семьи, из-за чего в народе и стали шептаться о том, что кто-то из Эстридсенов навёл на свою семью рок. Конечно же, докопались до истории о романе племянника тогдашнего короля с горничным-эмигрантом и о плоде их запретной связи.
Папа негодовал из-за многочисленных статей в прессе, будто король Датский, признав незаконнорождённого родственника, пытается избежать новых трагедий в королевской семье. Отец же папу успокаивал, пытаясь пояснить, что раз редакторы платят своим работникам зарплату, значит, им надо о чём-то писать, а для нас, Паничей, это был шанс, которым не стоило пренебрегать ради детей. А я, на то время тоже уже официально признанный отпрыск побочной ветви Эстридсенов, таки принял решение, о котором не сожалею и по сей день.
Мы были уже на чемоданах. Точнее, меньше чем через две недели мы должны были ехать туда, где нас ждал новый дом, новая семья, да и вообще новая жизнь в принципе. Папочка, пережив первый триместр и чуть успокоившись, теперь сетовал на то, что придётся бросать работу, на которой его только недавно повысили, новую квартиру, которую мы и обжить-то толком не успели, и, конечно же, друзей, которых теперь и в гости даже позвать никак. При этом папа отказывался ото всех выгод жизни аристократа, поминутно ворча о том, сколь ужасно звучит «Радован Эстридсен», словно на породистую лошадь нацепили ослиное седло.
Именно такой момент, когда родители сидели в гостиной и думали над тем, что делать с квартирой, я и выбрал, чтобы, так сказать под шумок, кардинально поменять свою жизнь ещё раз.
— Пап, отец, — они сидели — я стоял, чувствуя, как стремительно начинаю краснеть, потеть и дрожать, да и родители что-то почувствовали, напряжённо замолчав, — я хочу стать бетой, — это был шаг в пропасть, который я делал осознанно, решительно и не оглядываясь назад.
— Кристиан, я рожаю, — бледнеет папочка, хватаясь за живот.
