Позолоченная луна полностью

Но на другой стороне была поблекшая фотография, с которой на нее смотрели двое мужчин. Они обнимали друг друга за плечи. На них была помятая военная форма. А за ними — американский флаг. Даже в размытом черно-белом цвете Керри поняла, что их форма была синей.

Два солдата. Два друга.

Человек рядом с ее гораздо более молодым отцом был Роберт Братчетт.

Повернувшись к кровати, где лежал отец, она подняла фотографию. Его глаза скользнули по картинке и дальше, за пределы хижины, и Керри увидела в них отблеск узнавания. Она молча подошла к нему.

— Папа? — спросила она ласковее, чем разговаривала с ним все время после своего возвращения.

Он смог лишь приподнять одну руку на несколько сантиметров от постели, но потянулся к старой фотографии. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать. Но не сумел произнести ни слова.

Вместо этого у него по щеке скатилась слеза. И он отвернулся к стене.

С визита в хижину Дирга прошла неделя, но Керри продолжала чувствовать себя униженной и преданной. Они с Братчеттом остались одни, два маленьких островка независимости в подступающем океане богатства, и долго им было не продержаться. На этой неделе свой выходной она провела, как всегда, на ферме, но еще решила сходить с близнецами на кладбище Риверсайд.

На кладбище Керри заметила итальянцев. Старший шел тихо и медленно, поглядывая то налево, то направо.

Как лиса, что принюхивается к собакам, подумала Керри.

Он вел брата за руку, и тому, чтобы не отставать, приходилось больше прихрамывать на больную ногу.

Направив Талли и Джарси по склону холма, Керри наблюдала, как итальянцы, наклоняя головы, перемещаются от могилы к могиле.

— Мамина могила ужасно далеко от фермы, — голос Талли дрожал от утомления.

Джарси, упираясь руками в колени, помогал себе взбираться на очередной холм. Кладбище Риверсайд напоминало домотканое одеяло, которое кто-то приподнял в центре и оставил так, и его жесткие складки легли вокруг вершины.

— Небось Керри устала больше нашего, и она пошла сюда в свой выходной.

Талли сморщилась на замечание. Дружески приобняв их за плечи, Керри приняла замечание брата за то, чем оно и являлось, — добросердечное сочувствие, а заодно и желание показать себя лучшим.

Талли, чье лицо было по-прежнему недовольным, спросила:

— Керри, а помнишь, он хотел бы вернуться назад — чтобы все было по-другому.

Керри не надо было спрашивать, кто это он. Она сделала выдох ртом.

— Думаю, никто из нас, кому больше тринадцати, не отказался бы сделать что-то лучше, чем сделал.

— А я думаю, — вставил Джарси, — он старается показать нам, что изменился.

Талли скрестила руки на груди.

— Ты вечно его защищаешь. Всякий раз.

— Он всякий раз нуждается в защите, — просто ответил Джарси.

Все трое остановились перед простым камнем без даты, с одним только именем. Мисси Мюррей МакГрегор. И даже это стоило им козы, позволить себе лишиться которой они не могли.

Джарси нахмурился.

— Как это вышло, что она не хотела лежать на ферме, с папиной родней?

— Потому что… — Керри помедлила. — Мамина родня была из Эшвилла. — Она указала на камни рядом, с фамилией Мюррей.

И поскольку близнецам было всего тринадцать и они только вступали в яростный возраст взросления, она не стала выливать на них правду: что мама ко времени своей смерти была сыта по горло и фермой, и этой уединенной жизнью. И ее последней роскошью — первой за многие годы — было желание быть похороненной в городе, где ее девичья фамилия стала лишним расходом при заказе камня. По крайней мере, хоть в смерти она сказала свое слово.

Талли все еще продолжала кукситься:

— Чего же он раньше-то не мог бросить свое пьянство? Керри лучше нашего помнит, как это было ужасно. И как это огорчало, — с полными слез глазами она кивнула в сторону камня. — Вот ее.

У Керри не нашлось никаких слов для ответа. Она опустилась на колени и смела с камня упавшие листья.

Словно видя перед собой все те сцены, которые она по малолетству не могла помнить, Талли продолжала смотреть в сторону.

— Думаю, мама иногда просто ненавидела его за это. И еще все эти погибшие малыши — наверное, тоска просто поедала ее.

Никто из них не произнес слова недоношенные. Но все трое опустили глаза к могильному камню. Добрые полдюжины братиков и сестричек, рожденных синими, бездыханными. Мама хотела, чтобы на ее камне, когда она умрет, было написано и ее дети, но, когда время пришло, отец смог позволить себе заказать только ее имя.

— И, — добавил он, еле ворочая языком, потому что пил без просыху три дня подряд после ее смерти, — как это, к черту, будет выглядеть, это и ее дети, когда вы, все трое, черт побери, живы к черту живехоньки?

Керри обернулась к Талли. Выражение ее лица было скорбным.

— Она любила его достаточно, чтобы ненавидеть его пьянство. Потому что, когда он напивался, он переставал быть собой.

Талли опустилась и провела пальцем по имени матери.