Позолоченная луна полностью

У нее свело желудок. На какой-то момент ей представилось, как ее нутро нелепо дергается, и его надо успокоить так, как этот конюх Бергамини успокаивал лошадь, на которой она ездила утром. Она опять задержалась в стойле, чтобы поболтать с ним, пока он работал. Он тоже говорил с ней — на сей раз больше, чем в предыдущий раз, — но старался при этом не стоять на одном месте. И не смотреть ей в глаза. Кроме одного момента, одного важного момента, когда она потянулась к его рисунку, лежащему возле лошадиной щетки, одновременно с ним. И он обернулся к ней лицом.

И в этот момент она испугалась. Потому что она-то хотела лишь пококетничать с ним, чтобы застить ему глаза — убрать ту ярость, какую он мог испытывать к ней потому, что она приехала из Нового Орлеана, ее отец был богат, и итальянцы из тех мест не любили таких, как она.

Но она намеревалась полностью контролировать ситуацию. А этим утром, глядя ему в лицо и держа в руках рисунок здания, она не ощущала никакого контроля.

Mon Dieu, обругала она сама себя. Это же сицилиец, прости господи. И он угрожает ей ее же оружием. Темные курчавые волосы, темные глаза, выступивший на груди пот. Такое нежное обращение с маленьким братом, такое ласковое — с лошадьми, и тут же, через секунду, нечто дикое и необузданное в обращенном на нее взгляде. У нее перехватило дыхание, все ее планы сбились.

Merde. Лилли, сосредоточься.

От таких мыслей об этом сицилийце добра ждать не приходится. Она и так уже слишком рискует, приходя в конюшни и болтая с ним. Стоя к нему слишком близко.

Господи, Лилли, ну прекрати. Этот человек вообще не принадлежит к ее миру. И никогда не будет принадлежать.

Если бы газетам дали волю, имя ее отца уже было бы связано с линчем и беспорядками, хотя он ни на минуту не покидал своего кабинета там, на верфи. Хотя репортеры поджидали его у ворот дома.

— Хотя, очевидно же, mon pere, — сказала она ему на следующее утро, когда улицы Нового Орлеана все еще были залиты кровью. — Тебя не в чем обвинить.

Он только потрепал ее по голове, как ребенка, хотя ей тогда было уже четырнадцать.

— Сильный человек не дает прессе вертеть им, как им вздумается, — сказал он.

Что, в общем-то, не отвечало на вопрос, который она так и не задала.

В печати так и не появилось ничего, что могло бы связывать семью Бартелеми с линчем. Что она, в свои четырнадцать, сочла доказательством того, что ее отец не был ни в чем виноват.

И продолжала верить в это годы спустя, даже просыпаясь время от времени в кошмарах, где перед ней представала та жуткая ночь. Она продолжала верить ему, когда, неделю назад, он прислал телеграмму, предлагая встретиться в Эшвилле — она верила, что он едет туда лишь повидаться с дочерью и подышать свежим воздухом. Пока в «Бэттери Парк» не пришла телеграмма от его подчиненных, очевидно, сообщавшая ему, что New York Times послала репортера не только в Новый Орлеан, но и сюда, в Эшвилл, зная, что он здесь. Даже тогда, узнав, что он сбежал, не попрощавшись с ней и делая все возможное, чтобы защитить семейное имя, она продолжала верить в невиновность своего отца — неправедно оклеветанного человека.

Она поморщилась, глядя на себя в зеркало — и была потрясена, как быстро ее прелестные черты могут исказиться и стать почти уродливыми. Убедительная причина не морщиться.

Проведя пальцем по волнистым линиям почтового штампа, гасящего марку, и по краю конверта, Лилли подумала, что, торопливо вскрывая конверт, порвала и само письмо.

Там, дома, в Новом Орлеане, она получила бы выговор от отца за то, что, как простолюдинка, не пользуется серебряным ножом для писем, который принес бы ей дворецкий.

Их дворецкого в Новом Орлеане отец называл Бринкли. Хотя его настоящее имя было Том Браун, и он был сыном рабов. Но отец Лилли верил в силу воображения и в магию имен — и в их значимость.

Их банкир советовал, что режим экономии, включающий и увольнение дворецкого, был бы разумен в разгар катастрофы 93-го года. И, деликатно добавлял он, после всех неприятностей — банкир избегал таких слов, как следствие или расследования на верфи Бартелеми в связи с беспорядками среди иностранцев в 91-м году в Новом Орлеане.

Лилли слышала, как отец возмутился: У Бартелеми всегда были дворецкие. Невзирая на финансовые сложности и на то, что Лилли с матерью переехали в Нью-Йорк. И Бринкли, дворецкий, остался с отцом в особняке в Новом Орлеане. Хотя там, кажется, сейчас не было даже повара.

Лилли вытащила из рваного конверта сложенный лист бумаги. И снова заставила себя перечитать криво нацарапанную надпись.

Надо поговорить. Скоро.

И снова — всего лишь от этой кучки слов — Лилли едва могла вдохнуть.

Что, если она все испортила, отказываясь даже признавать, что получила эту записку? Она так и видела, как в нем назревает ярость. Готовая вырваться.