Позолоченная луна полностью

— Но нет. Не подходит. У него наверняка должен быть почерк получше. Каждый, кто говорит по-английски, по-французски и по-итальянски, как он… — Эмили внезапно замолчала. Изменилась в лице. — Итальянский. Итальянец моего дяди Джорджа? Новый конюх?

Лилли отвернулась. Это было плохо — да просто ужасно. Но все же лучше, чем если бы Эмили добралась до гораздо более опасной истины.

Эмили тяжело опустилась на стул.

— Итальянец.

Повернувшись к ней, Лилли обнаружила, что у подруги больше не было игривой улыбочки, сиявшей всего лишь секунду назад. Ее сменило выражение недоверия и неуверенности.

И чего-то еще, очень неясного.

Лилли внезапно поняла, что именно видит на помрачневшем лице подруги. И что теперь слишком поздно исправлять ту ложь, которой она пыталась прикрыть истину.

Неодобрение. Яростное и мрачное.

Эмили думала, что раскрыла отношения Лилли с итальянцем, с подозреваемым в убийстве, ни больше ни меньше, и — что было еще хуже — с конюхом.

Кокетство — это одно, но у Лилли Бартелеми дело всегда заходило слишком далеко.

И на сей раз, как ясно доказало ей лицо Эмили, Лилли удалось сильно переступить границы подобающего поведения.

Держа на весу поднос с булочками и бисквитами, Керри замерла на пороге комнаты для завтрака, увидев, как племянница Джорджа Вандербильта убегает от своей подруги. Обе дамы явно только что поссорились. Керри неуверенно медлила у приоткрытой двери, думая, не лучше ли сделать вид, что ничего не видела.

От необходимости принимать решение ее спас лакей, Монкриф, спускающийся по центральной лестнице. Еще с самого верху он закричал ей:

— А где та мелкая американская девица с болот?

Керри торопливо отступила от двери, пробежала по коридору для слуг от комнаты для завтраков, через банкетный зал, поставила поднос на столик и прибежала к подножию лестницы прежде, чем кто-нибудь успел пожаловаться на шум.

На площадке второго этажа появилась миссис Смит.

— Я не позволю, чтобы мой штат вопил, как пораженный… — И воззрилась наверх суровым взглядом.

— Видишь, она собиралась сказать, как пьяный в доску шотландец.

Пропуская трех маляров, миссис Смит погрозила Монкрифу толстым пальцем.

— Как будто мало того, что тут целыми днями таскается целая армия рабочих, а лестницы для слуг засыпаны опилками, и все эти рабочие и слуги вынуждены пользоваться главной лестницей вместе с мистером Вандербильтом и его гостями. Такое, конечно, возможно только в колониях.

Керри взглянула на нее с сочувствием.

— Миссис Смит, вы делаете все возможное, чтобы сохранить традиции.

— Ну да, а хозяин все еще в поисках жены, чтобы та могла принять бразды правления, — покачала головой миссис Смит.

— Ай, ну это ненадолго, благослови его Бог, — шотландское рычание в акценте Монкрифа отразилось от каменных стен.

Миссис Смит вскинула руки, потом прижала палец к губам.

— Скройся с моих глаз, пока я не выгнала твою грубую рожу из этого дома. И не ори ты больше! — Она поджала губы, пытаясь подобрать для него подходящее определение. — Шотландец, — сплюнула она наконец и скрылась прочь.

В трех этажах от нее Керри с Монкрифом обменялись взглядами, говорящими, что они-то оба знают, что самый громкий голос на этой лестнице принадлежал самой миссис Смит. Монкриф подмигнул.

С улицы ворвались Джордж Вандербильт и Седрик, парадная дверь захлопнулась за ними с такой силой, что эхо разнеслось по всему главному залу.

Джон Кэбот поднялся со своего кресла в зимнем саду, где он, судя по всему, что-то читал. Мэдисон Грант появился у двери, ведущей в бильярдную.

Из комнаты для завтраков внезапно появилась Лилли Бартелеми, которая торопливо прошла в зимний сад с дальней его стороны. Она засовывала под пояс юбки листок бумаги.

— Ах, — Джордж Вандербильт сделал шаг к Керри, которая как раз подняла поднос со столика. — Какая прекрасная идея в этот сырой ноябрьский день подать чай в зимнем саду.

Зайдя в помещение под стеклянным куполом, Керри разложила серебряные приборы на столике у фонтана: чай, сахар и сливки возле горки булочек слева и сливочных бисквитов справа — Пьер и Рема провели свою линию фронта даже по этому блюду.

Лилли Бартелеми взяла со своей тарелки шоколадный круассан, запах которого окутал Керри. Сделав над собой усилие, она удержалась от того, чтобы устремить на блюдо голодный взгляд.

— Ах, господи, как же я буду скучать по Билтмору.

Приподняв свою чашку в некоем подобии тоста, Вандербильт произнес:

— Тогда вы должны вернуться сюда снова. Все вы. В новом году.

Лилли Бартелеми прижала руку к груди.

— Как это мило.

Она поднялась полюбоваться гравюрой, висевшей на уровне глаз. Когда Керри проходила мимо, эта женщина подняла чашку чая практически к губам, отхлебнула из нее — и выплеснула на себя чай. Хотя Керри даже не коснулась ее.

— Какая жалость, — произнесла она, проводя рукой по шелку платья.

Вандербильт тут же обернулся к ней.

— Мне очень жаль. Что-то случилось?

Она улыбнулась Керри милостивой улыбкой.