Колонна двинулась дальше и наконец упёрлась в площадь, где находилась мечеть, бани и крытый восточный базар. Двери мечети были распахнуты настежь, а на базаре творился полный разгром. Жители растаскивали содержимое лавок, и только прибытие войск заставило их умерить пыл.
Серёга сразу обратил внимание, что только часть лавок разгромлена. Поглядев на притихших жителей, он догадался, что оставшиеся греки и болгары тащат товары из лавок, принадлежавших туркам, стало быть гарнизон сбежал.
Полный болгарин на вопрос, сбежали ли турки, замотал головой, и Минус с облегчением вздохнул. Он уже привык, что жесты означали противоположное принятым в России. Стало быть и вправду Лозенград оставлен. Война выходила какая-то странная. Из северных предместий долетали отдельные хлопки винтовок. Очевидно, вторая бригада пробилась от Эреклера.
При свете электрического фонаря Серёга набросал послание для Кондратьева и отправил с удивлённым ординарцем броневик, на случай возможной встречи с турками. Мародёров с рынка разогнали прочь и на входе выставили часовых. Ближайшие перекрёстки заняли стрелки. Два отделения отправились прочесывать окружающие площадь здания. Харченко, а ведь именно его рота вошла в город, тихо произнёс, глядя на Минуса:
— Хорошо живут турки… Рису-то сколько… Пропадёт добро. Растащат, как только уйдём. А из него каша добрая…
Серёга скосил глаза на хитрое лицо Александра. «Вот хохол, — усмехнулся про себя Минус. — Тебе волю дай, так весь рынок в грузовики загрузишь, а мы пешком пойдём».
— Грузи, Сан Саныч, рис и сахар, если найдёшь. В Тимохина грузовик. Только без фанатизма и бегом. Не хватало нам ещё войти в историю, как мародёры.
Харченко расцвёл. Комбат хоть и молодой, а оказался толковым. Один из грузовиков загнали внутрь и принялись за погрузку. Война и впрямь шла как-то странно. Минус печально улыбнулся, вспоминая прощание с Либой и Анечкой. Он обещал им писать, но не выйдет. Говорят, даже командующим армиями запрещено отправлять домой сообщения. Да и о чём писать? Героическое взятие городских бань? Захват рынка? Он ходит тут спокойно, а женщины дома переживают не на шутку. От мыслей его оторвал гулкий голос Азаренко:
— Вашбродь, разрешите обратиться?
— Говори.
— Больно чудно выходит. Готовились к боям, а басурмане бегут. Неужто, так и дальше будет?
— Не знаю, — Минус задумался. — Я думаю, что вряд ли. Где-то они остановятся. Да и не могут же у них все части такими быть. Не боись, Павел, хватит и на тебя турок. Да и на меня тоже. Главное, чтобы не чересчур много оказалось.
Азаренко кивнул. Он совсем не желал воевать с турками. Так, как вышло сегодня, его устраивало вполне. Командир отделения поглядел на грузовик, выехавший с территории рынка с выключенными фарами, и довольно ухмыльнулся.
— Ну, и куда теперь? — Барщевский поправил ранец на плече. — Никто нам разрешение не выдаст. Даже на порог не пустили!
— Ой! — фыркнула Либа. — Больно нужно! Строят из себя великих полководцев! Главная квартира! Тоже мне! Гимназия облезлая!
— Как не нужно? — Семён недоуменно хмыкнул. — Нас без разрешения не пропустят к войскам!
— Обойдёмся, — она задумалась на мгновение. — Возьмём и сами доберёмся! Что, мы дорогу не найдём?
— Там же фронт! Как ты не понимаешь!
— Понимаю, — Либа удивилась. — Но ведь турки с той стороны! Мы же не к ним пробираемся! Чего переживать? Сейчас лошадей купим и в дорогу! Или ты предлагаешь назад в Румынию вернуться? Я не поеду!
Барщевский думал именно так, но глядя на Либино упрямство, хорошо понял, что она никуда не собирается возвращаться. Оставить её здесь одну, выглядело неправильным. К тому же она верно утверждает — с этой стороны туркам неоткуда взяться…
— Говорят, лошадей не отыскать, — неуверенно ответил корреспондент. — Всех реквизировали.
— Ха! — Либа усмехнулась. — Сказки всё это. Дёшево не купить, а за хорошую цену точно найдём! Доверься мне.
Барщевский уже доверился ей, когда соблазнился предложением стать единственным корреспондентом Испытательного полка. И вот он здесь, посреди Старой Загоры… Задумавшись, Семён едва не отстал от девушки, но тут же ускорил шаг. Либа свернула в переулок, не обращая внимания на спутника.
В меняльной лавке за один рубль давали два с половиной лева, но Либа мотнула головой и произнесла:
— Нет. В Народном банке десять рублей это двадцать семь львов! У вас должен быть такой же обмен. Или вы хотите, чтобы весь мир узнал о вашей жадности из нашей газеты?
Оторопевший грек, владелец меняльной конторы, не знал, что и сказать. Он бросил взгляд на узкую полосу ткани цвета хаки, повязанную на предплечье девушки, с вышитыми буквами «В. К.», и тяжело вздохнул. В Народном банке меняют по два и шесть, но спорить не стал, молча отсчитав тысячу триста пятьдесят левов. Убрав в сейф пятьсот полученных рублей, он дождался пока клиенты уйдут и вытер лысину платком.
— Видишь! — Либа ткнула Семёна рукой. — Так и норовят обмануть!
