Принимая Православие в X веке, европейские порядки в Петровскую эпоху и демократию «свободного» мира в конце XX века, русский народ демонстрировал свою всемирную отзывчивость. Но при этом отрицался прежний уклад жизни – соответственно языческий, староверский, советский, которые на тот момент были национально ориентированными, русскими по содержанию. Все три внешние реформы были антирусскими и сопровождались кровопролитными гражданскими распрями. Достоевский не касается этого момента, но он крайне важен в понимании русского национального характера – за нашу всемирную отзывчивость мы платим своей собственной кровью. Не счесть примеров, когда русские шли за тридевять земель выручать то братушек-славян, то братьев-европейцев. Обратные примеры отчего-то на память не приходят. Классический пример поведения наших европейских и заокеанских «друзей» – открытие Второго фронта в Великую Отечественную войну. Русские на месте англичан и американцев вступили бы в войну, как и обещали, а не тянули бы два с лишним года. Вот и вся разница между нами.
Второй тезис позиции Достоевского уже не такой очевидный, как первый. В нем, по существу, затронуты две темы, которые условно можно назвать внутренним и внешним единством русского народа. Внутреннее – это «духовное единение» 80 млн граждан Российской империи. Данная фраза вызвала полемическую реплику В. П. Воронцова в либеральном «Вестнике Европы» (1880, № 10): «Автор не однажды ссылается на восемьдесят миллионов русского народа (именно русского, потому что речь идет о русской народности). Но восемьдесят миллионов (теперь считают уже девяносто или за девяносто) составляют цифру населения русской империи, а вовсе не русского народа, владеющего идеалами; в восьмидесяти или девяноста миллионах заключено, кроме русской, множество иных народностей, кроме православных, – миллионы католиков, протестантов, евреев, магометан, сотни тысяч язычников. Собственно же русского народа полагают только тридцать пять миллионов». Еще более жестким было возражение славянофила К. Д. Кавелина в № 11 того же журнала: «Предоставляю этнографам и статистикам сбавить эту цифру на двадцать или двадцать пять миллионов; между остальными пятьюдесятью пятью или шестьюдесятью действительно поразительное единение, но какое? Племенное, церковное, государственное, языка – да; что касается духовного, в смысле нравственного, сознательного – об этом можно спорить».
Кавелин указывает, что Достоевский не уточнил непосредственно природу духа, объединяющего миллионы российских сограждан. Но ответ очевиден, в том числе и самому Кавелину, оттого он и заканчивает свой наскок достаточно миролюбиво – мол, давайте спорить. А сплачивать всю массу народа, независимо от этнической принадлежности и вероисповедания составляющих его частей, может только общий народный дух, в данном случае русский. Еще во «Введении» к «Ряду статей о русской литературе» (1861) Достоевский писал: «…у нас давно уже есть нейтральная почва, на которой всё сливается в одно цельное, стройное, единодушное, сливаются все сословия, мирно, согласно, братски. <…> Наша новая Русь поняла, что один только есть цемент, одна связь, одна почва, на которой всё сойдётся и примирится, – это всеобщее духовное примирение, начало которому лежит в образовании». Писатель опять-таки не «разжевывает» свою мысль до конца, но очевидно, что именно русская народная среда выступает носителем и этого «цемента», и этого «духа». Причем в смысле внутреннего единства наш народ ничем не отличается от других народов, имеющих свой неповторимый дух нации, способный объединять в одно целое «множество иных народностей». И неправославный может быть русским по духу. Тут всё всем очевидно, разве только кроме либералов вроде Воронцова.
Другое дело вопрос внешнего единства с «великим племенем арийским». Он в тысячу раз сложнее, и тут Достоевский, бесспорно, и оригинален, и велик. В XIX веке термин «арийцы» применялся к предкам европейских народов, в наше время его заменили словом «индоевропейцы», но, по сути, это ничего не меняет. Достоевский утверждает, что русские, помня о своих глубинных корнях, считают себя частью европейской семьи народов и дорожат этим родством. Собственно, этим и объясняется наша всемирная отзывчивость. Вставляя в свою мысль упоминание об арийцах, писатель подчеркивает как древность нашего народа, так и его встроенность в пласт архаической общеевропейской культуры. Пусть европейцы забыли, что «отпочковались» от общего с нами родового древа, и высокомерно называют нас варварами. Но мы, являясь хранителями духовных основ нашего единства, и великодушнее, и мудрее. Мы не забываем о нашем родстве и оттого, а не в силу нашей глупости или слабости, часто потакаем им и в политике, и в экономике. Это наша родовая особенность, проявление русского духа. Да, мы по преимуществу глядим в рот иностранцам, но опять-таки глядим и слушаем до поры до времени. Да, мы менее склонны к прогрессу, но разве это не доказательство нашей более крепкой привязанности к древним традициям?
