Художественной литературой в полном понимании этого слова отечественные авторы не занимались. На Руси человек привык доверять написанному, а тем более печатному слову. И если он читал переводные романы о Тристане или Бове, то подразумевал, что где-то и когда-то они действительно жили. Придумывать героев самим и описывать их несуществующие переживания и приключения означало заведомо обманывать читателей. А ложь, по православным понятиям — страшный грех. Да и, казалось, зачем придумывать, если в жизни и без того масса интересных персонажей, важных событий, о коих можно рассказать? Иное дело сказка или притча. Тут читатель и слушатель знает «правила игры», понимает условность сюжета, ищет переносный или дидактический смысл. Поэтому отсутствие такой литературы с лихвой компенсировалось устным творчеством — былинами, старинами, сказками, которыми мы с вами зачитываемся до сих пор. А первые бытовые повести, возникшие и записанные в посадской среде как раз в XVII в., имели много общего со сказкой или притчей. И так же, как сказки, были анонимными. Это «Повесть о Савве Грудцыне», «История о Фроле Скобееве», «Повесть о Горе-Злосчастии», сатирическая «Повесть о Ерше Ершовиче», «Сказ о том, как рыбы посуху ходили», «Притча о старом муже и младой девице».
Но появилась уже и книжная поэзия. Ее родоначальником на Руси стал Симеон Полоцкий. Автор виршей, драматических произведений, учебников, богословских трактатов. Он создал «Псалтирь рифмованную», перевел и переложил стихами 10 иностранных книг. Но Полоцкий использовал принцип так называемого силлабического стихосложения, принятый в Польше. Этот принцип предполагал равное количество слогов в строках (п или 13), смежную рифмовку соседних строк, рифмы только «женские», с ударением на предпоследнем слоге. В тогдашней Европе именно силлабические стихи считались «правильными». Но в большинстве европейских языков существуют фиксированные ударения. У поляков — на предпоследнем слоге, у французов — на последнем. А у русских — на любом. Кроме того, западная «наука» стихосложения требовала оторвать язык поэзии от «подлого употребления». И при механической пересадке на нашу почву эта «научная» система поплыла. Из-за нестыковок с ударениями стихи расползались и отличались от прозы только рифмовкой. А из-за выспренного языка долгое время оставались громоздкими и неудобочитаемыми. Пока Тредиаковский и Ломоносов не навели порядок с ударениями и размерами, а Пушкин не вернул поэзию к народному языку тех же былин и песен.
Что касается музыки, то она была народная и церковная. Народная музыка жила не только среди простолюдинов, ее ценили и в «верхах». Коллинзу на царской свадьбе она очень не понравилась: «Словно под свист ветра вопит целая стая сов, надрываются галки в гнезде, воют голодные волки и оглушительно визжат свиньи». Но ведь наши предки не навязывали свои вкусы англичанам. А гудочники, домрачеи, цимбальники, дудочники, гусляры, литаврщики играли так, как нравилось русским. Ну а церковное партесное пение являлось высоким искусством. В России было принято составлять постоянные «станицы», хоровые ансамбли из 5 певчих. У царя было 5 станиц, у патриарха 7. Ясное дело, из лучших голосов. Каждая станица могла петь автономно, а по праздникам они объединялись в большие хоры. Существовали крюковые (нотные) записи музыки, их было несколько видов — знаменная, путевая, демественная. Были специальные «азбуки» по их чтению и обучению певчих. Были и композиторы, сочинявшие церковную музыку. И дошедшие до нас нотные рукописи, «строчные» записи партитур при исполнении с многоголосием, показывает, что напевы были исключительно разнообразными, красивыми и мелодичными.
