Дождавшись, пока Лебендих покинет «Ляйхтес Хаус», Штелен вернулась. Она избавила хорошенькую служанку от шарфа и всего остального, залив кровью пол в общем зале таверны. Полдюжины посетителей и мужчина за стойкой разделили судьбу девушки. Таким образом, очень удачно в живых не осталось никого, кто мог бы описать двух женщин, рассказать, что они интересовались Вихтихом и выяснили, куда он отправился.
Морген послал Вихтиха убить Бедекта и ее, чтобы прикончить их обоих. Она не видела причин полагать, что он не пошлет за ее головой кого-нибудь еще. Если бы она была жалким червем, который сам боится пачкать ручки в крови, то именно так и поступила бы.
Штелен заметила чудовищную стену, окружавшую Зельбстхас здесь, и которой не было у Зельбстхаса в мире мертвых, но списала ее появление на разницу во времени. У них здесь было десять лет, чтобы построить ее. То, что они потратили время именно на это, красноречиво говорило об их неуверенности в себе.
Перед тем как встретиться с Лебендих у ворот, Штелен проверила, что надежно спрятала розовый шарф. У фехтовальщицы был особый нюх на вещи, которые Штелен предпочла бы скрыть.
Две женщины поехали на юг. Всегда немногословная фехтовальщица была молчаливее обычного, на все попытки Штелен завязать беседу отвечала хмыканьем и скупыми жестами.
«Да что с ней не так, черт возьми?»
Она что, заметила шарф? И рассердилась на Штелен за то, что клептик поубивала всех в таверне?
«Я сделала то, что нужно было сделать».
Штелен хотелось протянуть руку и прикоснуться к Лебендих, подержать ее за руку, но вместо этого она предприняла еще одну попытку разговорить подругу.
– Бедект всегда давал имена своим проклятым коням. Лауниш – так он назвал свою последнюю зверюгу, большого задумчивого боевого коня, – Штелен коротко фыркнула, пытаясь изобразить смех. – Когда он думал, что его никто не слышит, он всегда принимался с ним разговаривать. Идиот.
– Назову моего Росс, – сказала Лебендих и погладила животное по шее.
Следующие полмили пути Лебендих продолжала ее игнорировать, Штелен наблюдала за ней и размышляла, что бы предпринять. Женщина не выглядела ни сердитой, ни напряженной, просто отстраненной, погруженной в свои мысли.
«Боги, почему мне всегда нравятся задумчивые люди?»
Исходя из ее личного опыта, единственное, к чему приводил самоанализ, – так только к хандре.
Штелен посмотрела на затылок своей лошади, и уши животного дернулись, как будто тварь опасалась, что хозяйка их сейчас оторвет. Это был злобный и вспыльчивый зверь, который всегда смотрел на нее с недоверием. Ей никогда не везло с лошадьми. Ей всегда доставались особи раздражительные, склонные к насилию, и, если она забывала привязать их покрепче к чему-нибудь твердому, они в двух случаях из трех бросались в бега.
«Зачем мне давать имя этой глупой твари?»
Она вспомнила, как Бедект попросил ее отнести яблоки Лаунишу и убедиться, что конь хорошенько причесан и обихожен. Да только за одно это Бедекта стоило убить!
«Он относился к этой проклятой лошади лучше, чем ко мне, а я…»
Она даже не могла подумать слово «любила», не говоря уже о том, чтобы произнести его вслух.
Она добавила эту боль в свой постоянно растущий список причин.
Тысячу раз города-государства выступали против нас, и тысячу раз мы отбрасывали их назад. Звучит так, как будто это была наша великая победа. Но нет. Теперь мы говорим на их грубом языке и давно позабыли наши собственные. Наши дети покидают родные края ради приключений в каменных городах. Когда-то мы выбирали вменяемых людей командовать нами, а теперь, вслед за городами-государствами, вверяем себя безумцам. Они выиграли эту войну тысячу лет назад.
Эрдбехютер, жрица Геборене и живое воплощение воли Матери-Земли, сидела у костра, который сама развела себе, и грела руки. Она смотрела, как Унгейст хлопочет со своей палаткой. Тупому идиоту никак не удавалось поставить ее. Сама Эрдбехютер предпочитала спать под открытым небом, как это и задумывалось Духом Земли.
