Племя ее спало, когда дух мира дал ей цель. Эрдбехютер станет голосом земли и камня. Она будет повелевать костями мира. Человечество было гнилью, которую Эрдбехютер соскребет с плоти Матери.
В ту ночь ей приснились камни, что поднялись из земли ГрасМера – из земли, что помнила все и ничего не простила. Валуны, превосходящие размерами самый большой шатер, вырвались на свободу и с криками прокатились по центру стоянки ее племени. Позже, когда в мире вновь воцарились спокойствие и тишина, она уже знала, что он должен быть именно таким. Никто не болтает. Никто не планирует, что делать завтра, не оплакивает то, что случилось вчера. Звезды кружились над головой, глядя на землю, очищенную от заразы.
И тогда Эрдбехютер заснула.
Она проснулась, когда земля вытолкнула ее на свободу, родила ее, излила ее из теплого чрева – влажной почвы, полной личинок. От ее племени ничего не осталось, ни единого намека, что этот холм вообще был осквернен людьми. Загон для лошадей развалился в щепки. Звери все еще пребывали в гармонии с духом, который их породил, и ярость Земли не тронула их.
Она взяла лошадь и поехала на ней на север, к городам-государствам. Имело смысл начать очищение с того места, где инфекция протекала бурно. Она призовет кости земли, сокрушит то, что создано руками людей, вернет мир в его естественное состояние. Чуть южнее Абгеляйтете Лойте она попала под влияние гефаргайста-Поработителя. Несколько месяцев она путешествовала с группой порабощенных последователей гефаргайста, прежде чем эта грязная банда привлекла внимание недавно вознесенного бога. Морген сжег Поработителя дотла – неугасимую ненависть испытывал он к таким отродьям – а те немногие, кто пережил обрушенное им очистительное пламя, вступили в ряды Геборене Дамонен. Юный бог проявил особый интерес к Эрдбехютер, взял ее под свое крыло. Он рассказал ей о своих планах создания идеального мира, показал ей, что это одно и то же, что и мир, о котором ей говорила Земля.
– Люди – заблудившиеся животные, – сказал он, и она ощутила, что он абсолютно прав. – С твоей помощью я сделаю их идеальными животными.
И она отдала ему себя, пообещала посвятить свою душу и все, что она есть, служению ему. Иногда ей даже казалось, что она сделала это по собственной воле.
– Долбаная палатка! – Унгейст пнул неуклюже сваленную ткань и уставился на нее. Он обычно зачесывал свои жидкие волосы вперед, чтобы скрыть залысины, но сейчас они растрепались и свисали – безжизненные и сальные.
Шесты торчали во все стороны под случайными углами, и палатка выглядела так, словно ее поставили вверх ногами. Его белые одежды под мышками пожелтели от кислого пота. Он посмотрел на нее сквозь пламя, и она поняла, о чем он думает.
– Нет, – сказала она.
Он подошел ближе и сел на расстоянии вытянутой руки.
– Что «нет»?
– Все «нет».
Он приподнял бровь, посмотрел на нее через полуприкрытые веки – когда-то она влюбилась в этот взгляд.
– И даже не…
– Нет, я палец о палец не ударю, чтобы эта куча тряпья встала как надо.
– А что если встанет у ме…
– Нет. И под одной скаткой мы спать не будем.
– Но это самое естественное для мужчины и женщины, – он указал на ночное небо. Звезды словно пробивали дыры в темноте своим светом. – Мы животные. Мы должны исполнять животные позывы. Иначе… – он не договорил, и так понимая, что сказанное бросает вызов ее убеждениям.
«Он слишком хорошо меня знает».
Что-что, а проложить себе языком дорогу прямиком в ее лоно он умел. Гефаргайстом он не был, но искусным манипулятором – да.
«Он проповедник, там без умения чесать языком – никуда».
Унгейст часто странствовал с проповедями и обращал в свою веру. Иногда она задумывалась – действительно ли он верит или служит Моргену только потому, что его это устраивает.
– В земле прямо под твоей задницей есть камень размером с твою лошадь, – сказала она.
Он взглянул вниз, коснулся земли пальцами.
– В этом совершенно нет никакой…
– Если ты попытаешься прикоснуться ко мне, он раздавит тебя, как жука, каковой ты и есть.
Унгейст кивнул, оглянулся на развалины своей палатки.
– В какой момент все пошло не так? Я думал, что мы счастливы.
– Ты был счастлив, – сказала она. – Ты все решал за нас. Мы всегда делали то, что ты хотел. Мне оставалось лишь следовать за тобой.
Он пожал плечами:
– В любых отношениях кто-то должен быть главным. Ты никогда вроде и не хотела вести. Ты рождена следовать за кем-то, а сердишься за это на меня. Не надо.
– Нет, – ответила она, усилием воли держа себя в руках. – Много раз я пыталась взять инициативу на себя, но ты меня просто игнорировал.
– Ты говорила недостаточно убедительно, – он покачал головой. – Слишком тихо. Ты
– Нет.
– В каждом стаде есть свой альфа. На вершине каждой стаи, прайда и даже косяка рыб находится одно животное, – Унгейст встретился с ней глазами, и, как бы ей ни хотелось это признавать, часть ее хотела трахнуть его тут, под звездами.
– Это естественно, – сказал он. – Таков порядок вещей.
Он наклонил голову набок и слегка пожал плечами в знак извинения, как бы смягчая свои слова:
