«Мог ли резчик ошибиться именно на фигурке, изображающей меня?»
Она припомнила все случаи, когда мужчины, даже те, кого она считала друзьями, бледнели и отворачивались, когда она улыбалась им.
«Сожги долбаных солдатиков. Всех троих».
Нет. Она знала, что не сделает этого. Она просто не могла. Несмотря на все искусство резчика, было в этих фигурках что-то глубоко неправильное; не в качестве изображения, а в самом их существовании.
Фигурка в руке Штелен казалась теплой.
«Это не игрушка».
Она стащила их у Моргена. Паршивый юный бог сделал их копии для чего-то, а не для того, чтобы играть с фигурками. Она подумала, что он, в сущности, еще ведь совсем мальчишка.
«Или, может быть, он и впрямь сделал наши копии, чтобы играть с ними. Может, он не понимает разницы и считает, что все мы – его деревянные солдатики».
Лишь одно пугало Штелен сильнее, чем мысль о том, что Морген начал с того, что создал их копии. Мысль, что фигурки выскользнут из ее руки и ими завладеет кто-нибудь еще.
Штелен злобно ухмыльнулась игрушке, и та ответила исполненной ненависти улыбкой. Морген хотел смерти Бедекта и Вихтиха, и разрушить планы ублюдка стоило больше, чем все, что он мог предложить взамен. Это не означало, что эти два идиота не умрут – в конце концов, они бросили ее в Послесмертии, – но они не умрут до тех пор, пока бог Геборене сможет извлечь из их гибели хоть какую-то выгоду.
Штелен сунула фигурку в карман к остальным. Она будет обращаться с ними бережно.
По крайней мере пока что.
Отвращение к себе – естественное состояние человечества. Мы знаем, что с нами что-то не так. Мы воюем сами с собой, и это война, в которой мы обречены на поражение.
Морген, приняв облик юноши лет двадцати, бродил по улицам Зельбстхаса. На нем были белоснежные одежды священника Геборене, и люди не обращали на него внимания. Булыжники мостовой у него под ногами сияли белизной в лучах солнца. Все, до чего он дотрагивался, каждый камень или брусчатка, которых касались его ноги, лишалось царапин и выбоин и становилось чистым. Морген делал это неосознанно. Здания, отмытые дочиста (стоило появиться на них новым пятнышкам, их немедленно отскабливали со стен), располагались идеально ровными рядами. На каждом углу юный бог останавливался и осматривал улицу, проверяя ее состояние – идеальное. Он почти непрерывно отковыривал с рук хлопья засохшей крови, но машинально складывал их в карманы, на землю их не бросал никогда, чтобы не испортить чистоты улиц своего города.
Утром Морген провел смотр своей армии, которая теперь стояла лагерем за великой стеной, проверил форму на солдатах на наличие пятен и складок и ушел более-менее удовлетворенный. Войска были готовы к выступлению и горели желанием донести слово своего бога до грязных и невежественных людей. И каждый знал всем сердцем, что таким образом сослужит службу всему миру – святую службу. Морген спасет Готлос от жалкого существования и сделает его частью Священной империи Зельбстхас. Уже утром он поведет их на юг.
Подразделения, состоящие из гайстескранкен, выглядели гораздо менее впечатляюще. Они стояли поодиночке или небольшими группами, все в каких-то лохмотьях, и вздрагивали от каждого шороха. Выстроиться в правильные, ровные шеренги, как остальные солдаты, было, судя по всему, выше их сил. Большинство безумцев испытывали большие трудности с поддержанием приемлемого уровня чистоты. Если бы он не был твердо уверен, что ему понадобятся они и вся сила их безумия, он бы оставил их здесь. Лучше всего было бы их всех прикончить; они никогда не изменятся, скорее всего просто не смогут.
Из этой мысли следовало несколько интересных вопросов. Почему разумных людей так легко вести за собой, но практически невозможно заставить вендигаста мыть его проклятые руки? Здравомыслящее население потому видело и понимало цели Моргена, что никакие бредовые идеи не затуманивали их мысли? Или за этим стояло нечто большее? Если удавалось собрать в одном месте достаточно вменяемых людей и убедить их в чем-то, их вера меняла реальность, но поодиночке они были беспомощны. Возможно, как раз потому, что сами они никак изменить реальность не могли, вменяемые люди с такой охотой шли за тем, кто мог. Словно бы сама реальность
– Когда ты построишь свой идеальный мир, что ты будешь делать со своими гайстескранкенами? – спросил Нахт из витрины магазина, мимо которой проходил Морген.
Бог взглянул на свое Отражение, на засохшую в его волосах грязь, и остановился.
– О чем ты?
– Они несовершенны, ты не можешь этого отрицать.
