– Скажу тебе одну вещь, птичка. Не пойми меня превратно, я на твоей стороне. Не знаю, чего ты конкретно добивалась, когда вынудила Заккари признаться в любви, но исхитрилась унизить и его, и Фила. – Кошка с укором покачала головой. – Разберись, чего ты хочешь от них, Саша. Влечение к тебе они простят друг другу, а как скоро они простят тебя за это влечение?
Я не знала, чем ответить, и в душе решительно отказывалась смотреть на прошлое, под каким бы то ни было новым углом. Когда Заккари с маниакальной настойчивостью пытался меня убить, что он испытывал в тот момент – вожделение или отвращение? Когда подтолкнул одурманенного проклятьем Филиппа к измене, он полагал, что любит меня или же ненавидит? Что за извращенное проявление чувств? Разве настоящая любовь бывает такой, непоправимо разрушительной?!
– Лиза, отвези меня домой, – тихо попросила я.
– Это нехорошо. – Отрицательно качая головой, та поцокала языком.
– Мы же обе понимаем, что пока я рядом, они останутся врагами.
Выдержать пытливый взор подруги оказалось непросто. Через долгую минуту актриса сдалась и задумчиво проговорила:
– По всей вероятности, ты права.
Так я собственными руками закрыла двери в Гнездо и сожгла мосты между мной и братьями Вестичами. Но, разумеется, жизнь продолжалась.
Ни добрая, ни злая, похожая на черно‑белую тельняшку, самая обычная жизнь.
За окном, наконец‑то, разыгралась весна. Ошеломленный город, истосковавшийся по солнцу, стряхнул угрюмость, отбросил апатию и жадно напитывался теплом. Высохли дороги и тротуары, застрекотали птицы, незнамо откуда прилетевшие в мегаполис. На газонах проклюнулись зеленые усики. А в воздухе витал непередаваемый аромат людских надежд и любовной лихорадки.
Презрев все существующие правила дорожного движения, отец лихо подрезал маршрутное такси и затормозил на автобусной остановке. Я принялась собираться: вытащила с заднего сиденья рюкзак, намотала на шею шарф.
Сразу после возвращения из Гнезда, меня подкосил тяжелый грипп, и на две недели пропал голос. Ничего сверхъестественного – весной горожане подвержены всевозможным вирусам, но я‑то знала правду: иногда чувство вины принимало причудливые формы, и в моем случае оно трансформировалось в физический недуг.
– Дочь, если что, сразу звони! – Опекающий тон родителя убивал. На спор с матушкой отец сбрил шикарные рыжие усы, и теперь его верхняя губа выглядела бледной и непривычно голой.
– Хорошо, – послушно согласилась я. Собственный голос еще казался чужим и хриплым, как будто скрипели ржавые шестерни.
– Не теряйся!
– Ты повторяешься, – закатила я глаза и чмокнула папу в остро пахнущую лосьоном щеку.
– На кладбище поедешь? – когда я уже выбралась из машины, коротко спросил отец.
Сегодня исполнялся ровно год с момента аварии на третьем транспортном кольце. В этот день мой удобный человеческий мирок схлестнулся с колдовской вселенной, и встреча стоила жизни трем людям. С недавних пор, каждую ночь они воскресали в безумных снах, так что проверять могилы, пытаясь выискать доказательства реальной смерти близких друзей, не возникало никакого желания.
– Нет. – Я захлопнула дверь и помахала отцу рукой, предлагая отчаливать.
Вокруг царила утренняя суета: толпился народ, проносились по проспекту иномарки, не подозревающие, что через пару кварталов их поджидала чудовищная пробка. Гудели клаксоны, и прохладный воздух сотрясался от городской какофонии. По аллее, ведущей к университету, тянулся ручеек студентов. Под звуки музыки, орущей в наушниках, бодрым шагом я поспешила к учебному корпусу.
Теперь, когда погода наладилась, лестница перед главным входом превратилась в место для встреч и точкой схождения сплетен. Заметив однокурсниц Катерины, я вытащила наушники. Девушки‑готы воробьями нахохлилась на широких перилах лестницы и с кислым видом курили.
– Катю видели? – не здороваясь, спросила я и кашлянула в кулак.
Мобильный телефон подружки уже много дней оставался недоступным, на электронные письма она не отвечала, трубку в ее съемной квартире тоже никто не поднимал.
– Не‑а, – флегматично протянула одна из подружек.
– Вторую неделю уже не появляется, – дополнила вторая с пресным выражением на бескровном, как у мертвой паночки, лице. – И, вообще, в последнее время она была какая‑то странная.
За непродолжительное общение с немногословной парочкой, я уяснила, что определение «странная» для них являлось синонимом к худшему ругательству. Меня они тоже считали странной и откровенно недолюбливали.
– Понятно, – пробормотала я, чувствуя, как в душе возрастает беспокойство.
Катерина исчезла приблизительно в то время, когда меня подкосила болезнь. Конечно, молчание подруги легко объяснялось тем, что она не желала общаться лично со мной, но чтобы убежденная отличница прогуливала занятия? Невозможно!
