– Мы говорим о разных людях! – с настырностью ребенка заспорила я, прекрасно понимая, что никакой ошибки не было. – Катя, которую знаю я, никогда бы не совершила подобной глупости.
– Может быть, ты плохо знаешь своих подруг? – мягко заметила мама. – Она попросила позвонить именно тебе. Саш, мне, правда, жаль.
Оглушенная я отключила вызов и обвела ресторанчик невидящим взглядом. Голова отказывалась воспринимать новость.
– Что случилось? – Андрей вернул меня в действительность. – На тебе лица нет.
– Ничего, – медленно проговорила я, а потом выпалила страшную новость, как на духу, потому что не могла держать ее в себе: – Моя подруга пыталась покончить с собой! Она выжила, и ее в психиатрическое отделение сегодня перевели…
Слова разом закончились, и после них во рту осталось мерзкое послевкусие.
– Ух, ты, – глубокомысленно прокомментировал однокурсник и нервно почесал выпирающий кадык.
– Ты не обидишься, если… – С грохотом отодвинув стул, я поднялась и стащила со спинки рюкзак.
– Встретимся завтра в универе, – согласился парень.
– Антонова, передавай подруге привет! Скажи, что мы закатим вечеринку, когда она вернется!
Ошарашено моргнув, я согласно кивнула и заторопилась по проходу между столами, отшатываясь от суетливых официантов. Невольно вспоминались рассуждения Андрея о том, что он бы и близко не подошел к выжившей самоубийце. Судя по всему, случайное столкновение с ведьмаками кардинальным образом изменило мировоззрение парня, как когда‑то мое собственное.
Казалось, что в стенах психиатрического отделения время консервировалось вместе с сознанием пациентов. Мне с детства помнилась угнетающая атмосфера больничных коридоров, которая за много лет никак не изменилась: решетки на окнах, вытертый линолеум, светлые стены, дерматиновые кресла с откидными сиденьями, пожелтевшие от времени самодельные плакаты. Воздух пах хлоркой вперемешку с хозяйственным мылом, а нерушимая тишина отдавала привкусом насильно подавленной тревоги.
Мама была раздражена. Шла быстро, громко и сердито, стучала каблуками, а я старательно подстраивалась под ее стремительную походку.
– Александра, прекрати меня преследовать! – наконец, не выдержала матушка и остановилась так резко, что я по инерции сделала еще пару шагов. – Ты уже получила однозначный ответ – нет!
– Да наплевать, что к пациентам не пускают посетителей!
– Дочь, что за выражения! – сурово осекла мать.
– Не придирайся к словам. Ты же здесь главная, отмени дурацкое правило на пять минут, – заканючила я.
– Катерине уже дают лекарства, – вздохнула мама, – станется, что она тебя даже не узнает.
– Значит, я ее ничем не смогу расстроить.
– Пожалуйста. – Я жалобно хлопнула глазами. Вероятно, в моем лице отражалась такая нечеловеческая тоска, что она сдалась.
– Господи, не могу поверить, что я поддаюсь на твои уговоры! – проворчала маман и, стащив с плеч белый халат с именным бейджиком, протянула мне. – Заложишь отцу, превращусь в злую мачеху!
– Главное, не заставляй драить полы, – легко согласилась я, протискивая руки в узкие рукава халата.
От одежды пахло резковатыми духами «Шанель N5» и лекарством от кашля. В кармане лежала горсть «барбарисок». Учитывая, что, назло моему дородному папане, родительница круглогодично сидела на строгой диете, то припрятанные леденцы считались страшной контрабандой. Ехидно изогнув брови, я продемонстрировала конфеты, завернутые в шуршащие фантики.
– Расскажешь папе, лишу наследства! – Пойманная с поличным матушка не церемонилась.
– Что ты! – уверила я, нахально пересыпая леденцы в кармашек рюкзака. – Но, раз пошла такая пьянка, может, купишь домой сахарницу? А то очень грустно хлебать пустой чай.
– Верни конфеты на место, иначе отец узнает, что ты не с первого раза сдала логику! – заявила она.
Людей, по части шантажа равных профессиональному психиатру, конечно же, не нашлось бы. Лично меня мама всегда укладывала на две лопатки.
– Уговорила, – сдалась я, сунув обратно в карман пару конфет.
– И, Саш, – голос матери неожиданно изменился, из него исчезла напускная строгость, – не задавай подруге вопросов, почему она порезала руки. Как бы оно глупо ни звучало, но, похоже, Катерина пыталась совершить самоубийство из‑за парня, с которым рассталась.
Мама невольно покосилась на мою повязку, выглядывающую из‑под рукава халата. Чтобы избежать ненужных расспросов, я соврала, будто порезалась об упавшее в институтской раздевалке зеркало. Конечно, байка получилась нескладная (да и раны, вообще, не заживали), однако родители предпочли поверить – этакая обоюдная семейная ложь. Впрочем, зеркало действительно падало, а я тем вечером, в самом деле, на несколько часов умерла ради парня и возродилась, как бессмертная птица феникс.
– У тебя пять минут, – дала последнее наставление родительница.
