После будоражащего открытия, настроение испортилось, а присутствие братьев, казалось, ощущалось даже на расстоянии. Теперь мнилось, что их пристальные взгляды буравят точку у меня в затылке, отчего страшно чесалась спина, будто бы из лопаток пробивались крылья.
– Но стоит признать, что на девчонок им везет. С ними такие красотки тусуются, аж зависть берет, – продолжал злословить Сухов. – Кстати, к тебе это тоже относится.
– Кстати, сомнительный комплимент, – буркнула я, мечтая о том, чтобы сплетник подавился жареной картошкой и замолчал. Жаль, нельзя было щелкнуть пальцами и минут на пять отнять у него дар речи.
– Совершенно точно Вестичи меня сейчас ненавидят, – ухмыльнулся приятель и сунул в рот зубочистку.
Ни с того ни с сего стакан с колой на краю стола мелко затрясся, и напиток забурлил, как будто его кипятили на плите. Не дрогнув, я накрыла бокал ладонью и кривовато усмехнулась:
– Добро пожаловать в мой мир, товарищ Сухов.
Неожиданно мой хваленый мир нарисовался во всей красе, и, кажется, народ в зале на несколько остолбенелых секунд перестал жевать, а кое‑кто и подавился. По проходу, вынуждая расторопных официантов поскорее уступать дорогу, проплыла большая компания. Простые обыватели подсознательно чувствовали колдовскую Силу, а потому таращились на ведьмаков, как агрономы на экзотических бабочек, ниоткуда прилетевших на колхозное поле. Пролетев рядышком, Маргарита в цветастом платье игриво подмигнула Андрею.
– Это рай? – зачарованно пробормотал тот, едва не сворачивая шею вслед хорошенькой ведьме.
– Скорее уж чистилище! – развеселилась я.
– У Вестича в руках была зажигалка? – тут же придумал парень объяснение необъяснимому явлению.
– Точно! – согласилась я, провожая блондина пристальным взглядом, и возблагодарила бога за то, что в кармане ожил мобильник. Звонок от мамы пришелся очень кстати и спас меня от нежелательных расспросов.
– Привет, – быстро выпалила я в трубку, посматривая на Андрея, который озадаченно царапал ногтем подпаленную столешницу.
– Шурочка, как твое горло? – деловито уточнила мама, и стало ясно, что она что‑то намеревается рассказать, однако начинает издалека.
– Кашля нет, температура в норме, две последние лекции прогуляла, – доложила я, предвосхищая остальные вопросы, и покосилась на наручные часы. Судя по времени, у мамы шел обычно суматошный обход пациентов. – А теперь скажи, зачем ты на самом деле звонишь в час‑икс?
– Ты знакома с Екатериной Сорокиной? – голос матушки прозвучал очень странно, и у меня в животе свернулась холодная пружина.
– Каюсь, мы дружим. – Я замялась и исправилась: – Вернее, дружили до недавнего времени.
– Утром ее перевели в наше отделение.
– Ты ничего не путаешь? – сдавленно кашлянув, переспросила я. В горле запершило, будто кто‑то теребил воспаленное место иголочкой. – Что она делает у вас, с каких пор вы стали обычными терапевтами?
– Пару недель назад Катерина пыталась покончить с собой… – Слова матери вдруг зазвучали где‑то очень далеко. – Выживших самоубийц всегда переводят в психиатрическое отделение.
У меня от лица отхлынули краски, а пальцы судорожно сжали мобильник. Заметив ошарашенную гримасу, приятель подался вперед и заинтересованно прислушался к разговору.
