– Александра Антонова.
– Здрасте. – Я топталась на пороге и мяла лямки рюкзака. – Можно?
– Надолго? – Он снял очки и потер переносицу. – За три предложения уложишься? По латыни.
Я кивнула и выпалила, путая латинские и английские слова, отчего получилась неудобоваримая смесь:
– Я решила уйти с факультета и хочу забрать документы. Что мне нужно для этого сделать?
– Чего ты сказала? – Вытаращился преподаватель.
– Я поняла, что философия не мое. – Потерпев полное фиаско в объяснениях, повторила я уже по‑русски.
– Так. – Он скривился и ткнул пальцем на стул напротив себя. – Садись.
Нерешительно я прошла и присела на краешек, примостив рюкзак на полу в ногах.
– Ты зачем сюда поступала? – Задал он очередной вопрос.
– Думала, что философия поможет мне разобраться в себе, но сейчас поняла – мне поможет только хороший психиатр. В моем доме как раз живут двое, поэтому…
– Ты поняла, это за четыре недели учебы? – Уточнил декан, отчего‑то краснея. На его лысине блеснули капельки пота, и мужчина быстро обтер голову мятым носовым платком.
– Да. – Каялась я, как на исповеди. – Хуже всего логика. Никогда еще не встречала более алогичного предмета. К тому же нас еще не успели чему‑то научить, а уже заставили сдать десяток контрольных. Ну, – пришлось признаться, – или не сдать.
– Так. – Глубокомысленно выдавил он и снова замолчал, поэтому пришлось продолжить, чтобы заполнить возникшую неловкую паузу:
– Я знаю, что нужно написать заявление и получить справку. Я сама все сделаю в ректорате, просто будет нужна ваша виза, иначе документы не отдадут…
– Ты понимаешь, что, поступив сюда, ты заняла место того, кто действительно хотел изучать предмет? Ты сейчас уходишь, а тот замечательный студент оставил свою мечту и учится на какого‑нибудь инженера, – в голосе декана прозвучало презрение. – Ты разрушила своими руками чьи‑то устремления.
– Это все философия. – Усмехнулась я. – Я не намерена думать за других, и серьезно хочу уйти.
– Родители знают? – Тон поменялся из нравоучительного в деловой.
– Да.
– Что говорят?
– Это мои решения. Я достаточно взрослая, чтобы принимать их.
– Ты так считаешь?
– Я читала свою жизнь в диссертации родителей, на шестистах листах они проанализировали все мои поступки от младенчества до юности. Когда такое видишь, быстро взрослеешь.
– Я не поставлю тебе визу. – Спокойно заявил декан и довольно откинулся на скрипнувшую спинку кресла на колесиках.
– Как? – Вытаращилась я, открыв рот.
– Ты третий человек на моей памяти, кто лучше меня говорит по латыни.
Вспоминая Заккери Вестича, изучавшего старинный томик на мертвом языке всех докторов и философов, становилось понятно каких именно оставшихся двух студентов имеет ввиду декан.
– И в тебе философии больше, чем в любом из находящихся на твоем курсе студентов. – Продолжил он.
– Почему вы так решили?
– Ну, ты же веришь во второй шанс. – Усмехнулся мужчина, обратно нацепляя очки, и хитро глянув из‑за стеклышек. – Я видел надпись у тебя на руке. Александра, дай себе время все обдумать, не руби с плеча. Если станет совсем не интересно, то заберешь документы после окончания первого семестра.
Тут я не нашлась, что ответить. Похоже, преподаватель, в отличие от меня, очень верил во второй шанс и продавливал его политику.
– Договорились? – Он изобразил на лице дипломатичную улыбку. – И постарайся опаздывать на первое занятее хотя бы на десять, а не на сорок минут.
– А? Хорошо. – Смутилась я, поднимаясь.
Аудиенция закончилась. Выйдя в коридор, наполненный людьми, я недоуменно повертела головой. Похоже, самым странным образом меня только что обхитрили. Новый институт, как и новый мир, наполненный страхом, угрозами и крайне опасными красивыми молодыми людьми, затянув в свои сети, не хотел меня отпускать.
Я быстро набрала на мобильном телефоне папин номер и нажала на кнопку лифта, вызывая его.
– Привет, Саша. – Резко ответил отец, похоже, расстроенный гораздо сильнее, чем показывал.
– Твоя взяла, я не ухожу из института.
– Ты испугалась, что станешь уборщицей?
– Нет. – Огрызнулась я. – Декан предложил попробовать еще раз. Не смогла устоять.
В этот момент разъехались двери лифта, и перед моим взором предстали и Филипп, и Заккери, теснившиеся в кабине с другими студентами. Красивое лицо блондина с забранными под ободок длинными волосами рассекали три яркие чуть воспалившиеся царапины. От ужаса у меня пропал голос, палец сам нажал на кнопку отключения вызова, но, даже входя в кабину, удалось сохранить непроницаемое выражение. Филипп потеснился, освобождая место и стараясь не соприкасаться с рукавом моей куртки. Я стояла, не шелохнувшись, словно каменная статуя, а сердце бешено колотилось, желая проломить и без того треснутые ребра. Рука сжимала в кармане круглый медальон с острыми кромками, впивавшимися в кожу.
