Прослеживаю, как они уходят. Идут к другой лавке, а потом меняют траекторию и направляются к магазину.
– Маш…
– Да?
Мы садимся рядом, и она отводит взгляд. Прислоняет пальцы к подбородку.
– Я должен спросить. Фотографии были?
Гордеева дробно вдыхает, закусывает обе губы. В этот момент знаю уже, что она ответит, и стараюсь не развалиться на куски от эмоций. Это очень сложно, потому что ревность и разочарование грудную клетку просто надвое разламывают.
– Были, – почти шепчет она.
Я молчу. Хочу повести себя правильно, так что даю себе передышку. Горло каким-то нервным спазмом перехвачено, поэтому, когда наконец открываю рот, слова выскальзывают какие-то глухие и неловкие:
– Я могу их увидеть?
– Господи, как стыдно.
Маша горбится, закрывает лицо ладонями и мотает головой. Я говорю:
– Ты можешь… закрыть те места, которые не хочешь показывать. Просто хочу понять, с чем мы имеем дело.
Гордеева убирает руки и запальчиво говорит:
– Там ничего такого! То есть… Боже, как все это мерзко…
Ничего такого? Боюсь радоваться этой маленькой подачке, но все равно облегченно выдыхаю. Перекидываю одну ногу через скамейку и обеими руками обнимаю свою девушку, притягивая к себе. Она поворачивает голову и лицом утыкается мне в шею. Сорвавшись на дрожь, понимаю – похрен. На то, какие были фотки, сколько их было и для кого. Она моя. И я сделаю все, чтобы так и оставалось.
– Рыжик, ты не виновата… – бормочу сбивчиво, – мне не важно, что было до.
– Совсем?
– Совсем, Маш. Я ревную дико, врать не буду, но…
Поднимая ко мне мокрое лицо, она перебивает:
– Гордый, прости. Это глупо, это так ужасно стыдно, я не знаю зачем я это сделала! Он просил, уговаривал, мы ведь встречались, мне показалось, что все так делают, и это нормально. Я просто не думала, что все вот так… Я чувствую себя ужасно, ты, наверное, думаешь, что я последняя…
В свою очередь тоже не даю ей договорить. Закрываю ее рот поцелуем. Не хочу слышать, какими словами она сама себя называет из-за этого ублюдка.
Целую нежно, языком не касаюсь, боюсь обидеть. Хочу, чтобы поняла, что на самом деле испытываю к ней.
Потом веду губами по щеке, целую в скулу.
Шепчу:
– Не говори так про мою девушку.
Со сдавленным смешком Гордеева интересуется, вытирая нос рукавом:
– А то что?
– А то придется драться. Ты видела, я парень без башки.
Она смеется и качает головой. Потом приводит себя в порядок, пьет воду, вытирает лицо влажными салфетками. Даже гадать не нужно, кто именно ей их дал. А затем достает телефон и показывает мне фотографии.
Там действительно «ничего такого» с точки зрения общепринятой морали, но знать, что мразотный Ковалев эти изображения своим друзьям слил – это почти физически больно.
Лица Маши не видно. Она снимала себя в ванной, где из пены кокетливо выглядывает голая ножка. Потом лежа на диване, держа в кадре голый живот, простые хлопковые трусики и ноги. И еще в зеркало в белье, повернувшись боком, где и видно тонкий шрам под ягодицей. Не соврал Влад.
Каждое фото – просто нокаут. Однажды на игре мне с локтя в лицо прилетело, и нос оказался сломан. Было и в половину не так болезненно, как сейчас.
Глядя на меня, Гордеева спрашивает упавшим голосом:
– Ты меня ненавидишь?
Отрицательно качаю головой:
– Нет, дурочка. Я в тебя влюблен так сильно, как только может влюбиться бандит Джонни Диллинджер.
– Или пират Уилл Тернер?
– Или оборотень Люпин.
Маша серьезно кивает, как будто действительно получила понятную ей градацию и целует меня.
Прерывает нас звон бутылок. Это Джип, приподняв пакет, трясет им в воздухе. Ефим рядом держит в одной руке такую же ношу, а второй вытаскивает изо рта чупа-чупс и говорит:
– Как насчет спонтанной тусовки? Телек посмотрим.
– Говорят, – докидывает Саша, – сегодня один долбач выступает.
– А предупрежден, значит вооружен.
Когда в коридор квартиры Наумовых выходит ротвейлер, я вся как-то подбираюсь. Перед этим псом я почему-то робею, хоть и уверена в том, что он не укусит.
Босс щурится на свет и усаживается, внимательно разглядывая нашу компанию.
– Спал на моей постели, засранец? – весело интересуется Гордей.
Ефим хмыкает, разуваясь:
– Или на моей.
Гордый жестом подзывает пса, и тот слушается беспрекословно. Подходит и занимает, как я понимаю, определенное место около его левой ноги.
Спрашиваю, глядя как Наумов чешет ему шею:
– Ему можно спать на кровати?
– Босс воспитан идеально, но валяться на постели – его guilty pleasure.
И вдруг звучит женский голос:
– Как папа умер, и мои братья, и собака лишились понимания о том, что такое «воспитание».
От неожиданности я вздрагиваю и застываю со шнурками кроссовок в руках. Привалившись плечом к стене и скрестив на груди руки, в коридоре стоит девушка. Высокая, темненькая и очень симпатичная. Она в серых спортивных штанах и коротком топе, а на плоском животе блестит камушек пирсинга. Разглядываю ее во все глаза.
Джип за моей спиной откашливается и говорит:
– Здрасьте.
– Привет, – отвечает она, – ко мне можно на ты, не такая уж я и старая. Алиса.
