Дженни была рада, что пришла домой, когда маму уже увезли. Джису привёз медицинский работник, и именно эта ни в чём неповинная женщина была вынуждена наблюдать отвратительный труп, со слипшимися от рвоты волосами, валяющуюся в луже собственных испражнений и уксуса. Джису заехала тогда в комнату, и позже, спустя пару недель, рассказала Дженни обо всём, что увидела. Именно смерть мамы из капризной и вечно всем недовольной, переживающей главный кризис в своей жизни девчонки, вновь превратил Джису в старшую сестру.
Дженни тогда окаменела. Она только оправилась от изнасилования, только настроилась на то, что жизнь без папы, жизнь с сестрой, у которой парализованы ноги, и пьющей матерью – это её жизнь. Но не стало мамы, и появилась угроза отправиться в приют.
Именно Джису, день и ночь звоня по номерам из оставшейся от отца телефонной книжки, нашла их двоюродную бабку, которая согласилась оформить опекунство. Бабка была стара и не добра, она почему-то решила, что, раз Джису больна, ей будут выплачивать огромную пенсию. Уже после оформления документов, узнав, что пособия и надбавок едва хватает на оплату жизненно необходимых вещей, она вернулась в свою квартиру. Девочки звонили ей и предупреждали о близящемся визите социальных работников, и тогда она приходила и строила из себя любящую и страдающую родственницу, не забывая попросить о надбавках.
Бабка умерла через месяц после совершеннолетия Дженни, будто выполнив свой долг по защите сестёр от участи разлуки.
Дженни подумала тогда, что она точно попадёт в рай. Несмотря на скверный характер, бабка спасла их, и этим искупила свою абсолютно неблагочестивую жизнь. В какой-то извращённой форме она даже по ней тосковала. По тем временам, когда у них с Джису был хоть кто-то. Пусть формальный, но защитник. С тех пор они остались вдвоём, и теперь уже Дженни отчитывалась перед социальными работниками за то, какие условия она предоставляла Джису.
Тэхён смотрел на Дженни очень внимательно. В его глазах не было жалости, не было ужаса или удивления. Только принятие и понимание.
Он протянул руку, погладил Дженни по волосам.
В этом жесте – простом и обыденном, было всё то, в чём она нуждалась. В этом жесте была поддержка. Он не осуждал её за злость, он не собирался относится к ней как-то иначе. Его рука, перебирающая её волосы, помогала Дженни справиться с миллионом негативных чувств, накативших неожиданно, огромной и страшной волной.
Она держала книги, и поэтому выскользнула из-под его руки, сложила свою ношу на пол. Не заглядывая в его лицо, Дженни встала и обняла Тэхёна за талию. Крепко-крепко. Чтобы он чувствовал, что она может дать ему всё то, что и он ей.
Его руки легли ей на плечи, и в этих объятиях захотелось провести всю жизнь.
– Моя мама повесилась, – голос Тэхёна звучал спокойно.
Дженни попыталась посмотреть на него, но он лишь крепче прижал её голову к своей груди. Тяжесть его тёплой руки заставила её понять, что так, обращаясь не к ней, а будто бы в пустоту, ему будет проще рассказать.
– Я нашёл её, – у Дженни подогнулись коленки. Она так бессовестно радовалась, что не видела мамину смерть, а Тэхён так размеренно в этом признался. – Я пришёл со школы, открыл дверь своим ключом. В такое время дома никого не должно было быть, но меня смутило, что дверь в комнату открыта. Ту дверь мы не трогали, будто следуя какому-то дурацкому суеверию. На ручке даже пыль собралась, но в тот день она была открыта. Мама повесилась на галстуке моего старшего брата. Он погиб за несколько месяцев до этого. Она висела на люстре в виде большого цветка, и галстук был связующим звеном между уродливой этой люстрой и моей мамой. У неё глаза выпучились, и язык вывалился изо рта. Она красила губы розовым, и из этих ненастоящих губ торчал фиолетовый язык. Я испугался. Я испугался так сильно, что выбежал из квартиры, не закрыв за собой дверь, оставив на полу рюкзак. Лифт всё ещё был на нашем этаже, и я зашёл туда, я хотел на улицу, хотел выйти оттуда и всё забыть. Хотел притворится, что это сон или галлюцинации, – у Дженни по щекам текли слёзы, и они мочили его белую рубашку, но он не обращал на неё внимания. Только его пальцы мягко перебирали её локоны. – Лифт сломался. Я застрял между десятым и девятым этажом, и у меня не было телефона, чтобы позвонить кому-то. Мама провисела там несколько часов, пока соседка не увидела открытую дверь и не нашла её. А я всё это время как жалкий трус сидел в лифте и рыдал.
Дженни поняла теперь, почему они всегда пешком поднимались в его квартиру на четвёртом этаже. Не потому что он хотел добавить в свою жизнь немного активности. Страх сковывал его.
Она обнимала его судорожно, вздрагивала от собственных рыданий и очень жалела мальчика, увидевшего самого близкого человека в таком состоянии.
– Мне очень жаль, – пробормотала она ему в грудь, – очень-очень жаль, что с вашей семьёй такое случилось.
