Джису хотелось попробовать. Она помнила латинское выражение, когда-то поразившее её, до сих пор влияющее на жизнь. Potius mori, quam foedāri – лучше умереть, чем опозориться. Только вот она была ни разу не генералом, и поле боя у неё – собственная жалкая жизнь. И её надо стараться жить достойно, но ещё, хотя бы изредка, хотя бы украдкой, надо от неё получать удовольствие. Поэтому Джису решила рискнуть. Опозориться перед Чонгуком, да хоть перед всем миром, но сделать это. Сняться в его фильме. И пусть сердце трусливо замерло где-то под горлом, это ничего. И пусть ноги её, прикрытые только тонкой тканью чёрных брюк, выставлены на всеобщее обозрение, это тоже ничего. Она справится со всем. Обязательно.
Чонгук присвистнул, и снял Джису со всех ракурсов, когда Дженни вывезла её из комнаты. Он наказал сестре оставаться дома, отдыхать и не думать о Тэхёне, с лёгкостью подхватил Джису на руки, забрал сложенное кресло и утащил её в машину.
Чонгук был сильным, не только в плане физической силы, а вообще. Но это была не мрачная сила подавления и величия, которая периодически проскальзывала у Тэхёна, а внушительная внутренняя энергия, добрая и душеспасительная. Он весь бурлил, состоял из света и сумасшедших идей, и находится рядом с таким человеком было благословением и большой удачей. Джису это осознавала, и на Чонгука смотрела, как на невиданное чудо. Он, обычно беспечный и грубый, от её взглядов немного смущался, требовал, чтобы она прекратила, говорил, что это он режиссёр. Джису только смеялась.
– Куда мы едем? – Спросила она, устав улыбаться.
– Не знаю, – пожал плечами парень, – а есть что-то, что ты давно хотела сделать? И что доставит тебе удовольствие?
Джису задумалась, посмотрела в объектив. Камера была ловко установлена таким образом, чтобы в кадр попадала половинка Чонгука и вся она.
– Хочу в ресторан, – поразмыслив, заявила, – мне Дженни часто всякие вкусности привозила, но сама я никогда не была. Хочу.
– Принято, моя драгоценность, – ответил он абсолютно серьёзно, и развернул машину на ближайшем перекрёстке.
А Джису будто бы потеряла стыд. Она позволяла ему заваливать себя комплиментами, и принимала их, а не отмахивалась, она не фильтровала свою речь и честно заявляла о том, чего хочет, она будто бы опьянела без капли алкоголя, и не хотела выходить из этого состояния. Она дарила себе этот день, позволяла вместить в него всё.
Чонгук действительно отвёз её в ресторан. Он занимал весь первый этаж какого-то здания, похожего то ли на галерею, то ли на дворец, и вход к нему состоял из сотни ступенек. При виде них у Джису резко пропало всякое желание хорохориться и пробовать в жизни новое. Ей захотелось сбежать и спрятаться. Другие девушки по этим ступенькам проходили на каблуках, виляя бёдрами, а её повезут на коляске, в обход, будто она человек второго сорта.
– Я передумала, – поморщившись, сказала она, – не хочу больше сюда.
Чонгук, доставший коляску, открывший дверь с её стороны, чтобы помочь в неё пересесть, удивлённо на неё посмотрел. Во взгляде его читалось непонимание, откуда такая резкая смена в поведении, что могло случится за минуту, которую он потратил на разбор коляски.
– Почему?
– Просто перехотелось, – Джису дёрнула плечом, всем своим видом прося отстать от неё с подобными расспросами.
– Нет, всё-таки объясни, – Чонгук нахмурился, присел на корточки, положил свои руки на её колени. Джису не почувствовала. Её чувствительность лишь до бедренной кости распространялась, а дальше – только дикая фантомная боль в плохие дни, и пустота – в дни хорошие. – Что-то случилось? Я тебя обидел чем-то?
– Нет! – Запротестовала она, не хотела, чтобы он в чём-то себя винил. – Дело вообще не в тебе ни разу, просто я, – поморщилась, как от боли, – не хочу смущаться.
Чонгук задумчиво на неё посмотрел, потом, зачем-то, и себя окинул взглядом. На нём были берцы, заправленные в них прямые штаны, водолазка и длинный плащ. Всё чёрное, идеально сочетающееся с волосами цвета вороньего крыла. На запястьях – несколько серебряных браслетов, в ушах серьги, пирсинги на губе и на бровях. Он выглядел потрясающе, Джису нравился этот его небрежный стиль, его татуировки, где-то совсем странные, едва ли не уродливые, а где-то – почти произведения искусства, его волосы, никогда не слушающиеся хозяина, торчащие в разные стороны. Чонгук был красив.
– Это из-за того, что я неподобающе одет? – Наконец уточнил он. – Ты не переживай, нас там примут, конечно. Дресс-код в прошлом, я и в трениках тут был, и ничего. Пока бабки платишь, всё нормально, – попытался он Джису успокоить.
– Это из-за меня, – перестала она говорить загадками, устала. – Из-за того, что я туда на коляске поеду.
Лицо Чонгука изменилось. Резко пропали с него дружелюбие и веселость, а осталась только злость.
