— Восемьдесят вторая гвардейская дивизия, товарищ подполковник! — счел нужным пояснить Фомин. — В полк бы надо сообщить, куда мы едем, товарищ гвардии подполковник.
— «Едем», — передразнил подполковник. — Ездят верхом на палочке, а вы совершаете обходной маневр в тыл группы опорных пунктов противника, — но фамилию записал и пообещал доложить в полк о перемене маршрута.
САУ выехали на проселок и тронулись вперед, прибавив скорости, чтоб набрать дистанцию, предписанную танковым наставлением для головных походных застав, — около полутора километров. Однако едва только самоходки скрылись за поворотом, оказалось, что доты удалось взять и колонна может двигаться по магистрали. Подполковник из оперативного отдела штаба танковой армии, направивший самоходки и взвод Фомина на проселок к Клодаве, хотел было вернуть их, но, подумав, решил этого не делать — так или иначе эти три машины выходили на ту же дорогу, только теперь они будут боевым охранением, и полезно их иметь к западу от основных сил — разведотдел предупреждал о подходе резервов к немцам где-то в этом районе.
Так три СУ-76 и взвод из беляевского батальона стали самостоятельной боевой единицей.
Мороз ко второй половине дня стал ощутимее и вдобавок поднялась поземка. Фомин почувствовал, как жесткий снег жжет кожу лица, и забарабанил котелком по броне.
— Чего, старшина? — высунулся лейтенант.
— Сбавь ход. Ребят согреть надо.
— Ага. Понял. Я сам с вами пробегусь, а то очумел малость. — Лейтенант крикнул по ТПУ: — Петя, скинь обороты! Держи на градуснике семь-десять! Ноги размять надо.
Самоходка плавно качнулась, клюнула носом и, выровнявшись, пошла медленнее.
— Прыгай! Все прыгай! За машинами, бегом марш! — крикнул Фомин и скатился со своей подушки на обочину. Следом, успев скинуть полушубок, в одном комбинезоне выпрыгнул танкист.
— О-го-го! Славяне! Покажем класс по пересеченной местности! — дурашливо заорал лейтенант, на ходу прихватывая пригоршню снега, и начал возить себя по чумазому лицу.
Фомин, набирая размеренный темп бега, только теперь понял, как окоченел. Бежать было не очень-то удобно, но старшина чувствовал, как проходит оцепенение и тело снова наливается теплом.
— Так мы своих до Берлина не догоним! Хорошо, черти, идут! — Настроение у лейтенанта было хорошее, и он прямо на бегу делился с Фоминым: — Мы в Гнезно, я по карте смотрел, только завтра будем, а они за это время знаешь на сколько уйдут! Мы с тобой теперь, как союзники со своим вторым фронтом, по сводкам воюем, а на самом деле катаемся, пока горючки хватает. Для сугреву бегаем. Смотри, вроде деревня. — Танкист показал на ходу на открывшуюся внизу, в долине, деревушку.
Деревня была почти безлюдной, и только у въезда в нее на придорожном столбе значилась готическая буква K с номером 146, а ниже, в черном квадрате, две зловещие одинаково сломанные линии букв — СС. Буква K обозначала вместе с цифрами номер дорожной комендатуры, а эсэсовские руны — ведомственную принадлежность района. Фомин вспомнил, что по дорогам вокруг Майданека стояли такие же щиты, но в деревне никакого лагеря не было видно.
Взвод втянулся в деревню и остановился на центральной площади, откуда дорога раздваивалась. Надо было у кого-то спросить, а на улице не было видно ни души. Пришлось идти по домам. На всякий случай, пока остановка, танкист распорядился поставить самоходки на площади вокруг каменной часовенки. Получилась приличная, почти круговая оборона, и всяких неожиданностей можно было не бояться.
Бойцы парами зашли в ближайшие три дома. Через несколько минут доложили, что немцев, судя по всему, давно не было.
— Только народ уж больно затюканный. Что ни спрашиваем, а они одно заладили: «Не ведам, не разумем, ниц немае», — добавил один из ходивших узнавать, Пахомов.
— А у тебя что, Кремнев? — спросил Фомин.
— Да то ж самое. Женщина одинокая живет. Нажития у нее, как у церковной мыши, а гоношистая, говорить не желает.
— Пошли сами поговорим, — предложил лейтенант. — А то с ним, — он кивнул на Кремнева, — любой заикой станет. Я, когда он на самоходку лезет, ей-богу, побаиваюсь, как бы чего не своротил. Показывай, где ее хоромы. Да пищаль хоть не бери или не входи с ней. — Танкист говорил про симоновское противотанковое ружье, в насмешку называя его «пищалью».
Сибиряк не расставался с бронебойкой, и Фомин поначалу считал эту привязанность придурью сильного человека, но потом, когда своими глазами увидел, как в Лодзи из «пищали» Кремнев выбил двумя выстрелами пулемет на водокачке с такого расстояния, с какого из ППШ и в самую водокачку попасть было невозможно, понял, что к чему, и поверил в силу и острый охотничий глаз сибиряка. Тот проводил лейтенанта и старшину до двора, где сам до того безуспешно пытался вести переговоры, и в дом не вошел. Остался ждать на крыльце.
Внутри было чисто, аккуратно и бедно. Женщина безучастно сидела на единственном стуле у окна, сложив руки на коленях.
— Здравствуйте, — сказал танкист. — Мы русские. Красная Армия. Понимаете?
— Разумию, панове. То вы на брони приехали?
— Мы.
