Услышанное заставило содрогнуться Фомина. Ведь вот так же и мать его могла бы о нем рассказывать тогда, в сорок втором. Старшина поставил стопку на стол и, преодолевая волнение, стараясь казаться хладнокровным, хотя все кипело и клокотало от гнева в душе его, сказал лейтенанту:
— А не наведаться ли нам туда, в лагерь? Всего шестнадцать километров.
— Шестнадцать — туда, там на обстановку неизвестно сколько, и шестнадцать обратно — сорок получается. Много. Наведаются кому положено, старшина.
Фомина лихорадило. Он не знал, жив ли там Янек, которого он сроду в глаза не видел, но знал, что люди в лагере ждут не дождутся вызволения, как когда-то ждал он сам. Если б только знал лейтенант, как ему сейчас хотелось стрелять, стрелять и стрелять, убивать тех, кто придумал майданеки, эсэсовские закорючки, аппельплацы и смертельные отсчеты до ста. «Что ты видал, лейтенант? — хотелось спросить ему, выкрикнуть в лицо танкисту. — Через прицел фашист — совсем другой, а вот когда ты безоружный, беззащитный, как дите малое, когда на твоих глазах могут убить кого захотят, сидел бы ты так? Молчал бы?» Но не спросил, сдержался. Некогда биографии рассказывать.
— Ты не злись, старшина. Но горючки впритык, а нам, сам слыхал, приказано на Гнезно. Там мои три ствола, может, позарез нужны.
— Тогда я взвод на лагерь поведу, — упрямо сказал Фомин. — У меня тоже приказ: «Вперед! На Запад!» Я его и пешком могу выполнить. Все равно у тебя горючее кончается.
— Сам пойдешь — в трибунал попадешь, а я в Гнезно не приду — тоже в трибунал попаду, — мрачно пошутил танкист. — Я понимаю, старшина, жалость. Только она дорого стоит. У меня друг в прошлом году под Черновицами на тридцатьчетверке из жалости бабам поле вспахал. Знаешь что было? Погоны — долой! Награды — долой! И, не плачь, Маруся, в штрафбат. Рядовым. За эту проклятую жалость, а точнее, за использование боевой техники не по прямому назначению. Я не штрафного, старшина, боюсь, воевать мне все равно где, но у нас в танковых войсках закон такой есть — кулаком бить и как можно дальше, а для жалости или чего там еще вторые эшелоны есть. Часа полтора я бы тебя подождал, у меня, у Сидоренко машина закапризничала, правый фрикцион тянет, так ты же все равно не успеешь. Хотя, знаешь, есть у меня мыслишка…
«Мыслишка» действительно оказалась толковой. Танкисты осмотрели упавший на бок грузовик, поставив его вместе с взводом Фомина на колеса, и пришли к выводу, что ехать на нем можно. Лейтенант стал прикидывать, кого из механиков-водителей можно посадить за руль, но старшина отказался. Сел сам.
— Умеешь, что ли? — недоверчиво спросил лейтенант и влез на подножку. — А ну, давай я погляжу.
Весной санпоезду попался трофейный автобус, и Фомина нужда заставила сесть за руль — надо было перебрасывать к поезду километров за семь раненых. Пройдя «стажировку» у помпотеха автобата в течение полутора часов, Фомин потом трое суток ездил на автобусе и заработал на этом деле благодарность начальника санпоезда, а помпотех, тот даже к себе звал: «Переходи, старшина, королем дорог сделаю. Шофер — это тебе не мульки разные, а второй после командующего человек на фронте».
Фомин немного покрутил машину по площади, привыкая к управлению, а танкист на ходу, стоя на подножке, «повышал квалификацию» новоявленного водителя.
— Давай, давай! Не газуй на холостых! Хватит на первой пилить, через перегазовку — вторую! Да не рви сцепление! Не рви! Вот так! Да ты же у нас первый класс! Я тебя тут ждать буду ровно два часа! Пулеметы трофейные захвати!
Через несколько минут построили взвод.
— Людей из лагеря освобождать будем, — объявил Фомин и коротко, словно всю жизнь занимался тем, что брал концлагеря, втолковал каждой группе задачу. — Первое — вышки. У них на углах и у центрального входа пулеметные посты, второе — караульное помещение. Оно всегда на отшибе от бараков, и флаг на нем эсэсовский, в бараки — не входить, особо не зарываться, патроны беречь и при встрече с собаками оружие держать на виду — собаки натасканы на безоружных, и надо при встрече с ними беречь руки, шею и пах и стрелять в них только наверняка.
Потом бойцы набились в кузов, и кто-то ругнулся на Кремнева: «Сунь ты куда-нибудь свою зенитку. Чистое дышло». В кабину к Фомину сел Ряднов. Сообразительный и резкий, он был гож на все непредвиденные ситуации. Под Францишкувом обезоружил гауптмана — шагов с десяти бросил офицеру под ноги гранату без запала. Тот замешкался, и этого замешательства хватило Ряднову, чтоб тычком ствола автомата выбить из рук гауптмана парабеллум.
На прощание последний раз сунулся танкист:
— Может, все-таки водителя дать? Ас. Права московские, довоенные. От сердца отрываю.
— Не надо. Сам управлюсь.
Лейтенант спрыгнул уже на ходу.
Сосредоточившись на управлении, Фомин от напряжения даже не заметил, как стал говорить вслух.
— Ты чего причитаешь, командир? — спустя некоторое время спросил Ряднов. — Молитву, что ли?
— Ага. Молитву.
