— Словечки в ней подзаборные. Раньше за тобой не слыхал. Да не психуй, командир, все будет, как на свадьбе — поели, попили и морду набили.
— Хорошо! За всех посчитаемся, Борька!
— Я не Борька, старшина. Сергеем зовут, — откликнулся Ряднов.
— Знаю. Друга у меня Борисом звали. В лагере погиб.
— А может, жив. Много все-таки освобождаем.
— Нет, Серега. Погиб.
Перед глазами стояло Борькино лицо и его последнее: «Молод еще».
— Хороший друг был? Единственный?
— Сто первый, Сергей. Сто первый. — И Фомин в нескольких словах, отрывочно и сбивчиво, рассказал Ряднову про Борьку.
— Зря ты, старшина, всем этого не рассказал, а то есть тут кое-кто. Мол, на кой без танков, в одиночку, горячку пороть. Из разговоров твоих с лейтенантом поняли, что целиком твоя инициатива. Так?
— Ну так.
— Тогда, если хочешь на откровенность, я первый и не понял. Мы на самоходки специально посажены, чтоб поскорее вперед, а тут ты. Конечно, приказ. Ты командир и все такое. Но ведь все понимают, что от бедности, потому что лейтенантов под рукой у комбата не оказалось, да вдобавок еще из санитаров, а тоже, понимаешь, со своей стратегией. Боец себя нормально когда считает? Когда рядом со своими, в своем взводе, в своей роте, в своей дивизии. На миру и смерть красна, а кто мы сейчас? Партизаны какие-то. Куда левая нога захотела, туда и поехал. Только не говори, что приказ командира — закон для солдата. Я это понимаю и приказ выполнял всегда, но надо ведь еще и так, чтоб душа к приказу лежала. Ты ведь комсомолец?
— Да.
— Я тоже, и во взводе нас двенадцать человек с тобой. Мы в подвале станции, когда Францишкув взяли, собрание устроили, но тебя не пригласили, считали, что ты у нас временный, а когда узнали, что все по закону, насчет тебя постановление приняли.
— Какое?
— Ординарца тебе выделили. Кремнева. Он, конечно, не свят дух, но поберечь может. Надежный.
— Он тоже комсомолец? — удивился Фомин, которому сибиряк казался намного старше комсомольского возраста из-за силы и спокойной обстоятельности характера.
— На предельном возрасте. В партию перед наступлением подал. Бюро батальона комсомольскую характеристику утвердило. То, что мне про своего друга рассказал, — это хорошо. Привык к тебе взвод все-таки. Удачливый ты. С машиной тоже хорошо сообразил. Теперь можем на своем транспорте за самоходками ехать, только шофера подыскать надо, а то неудобно получается: и командир, и шофер, и санинструктор, да еще подумываем над предложением — тебя в ротное бюро выдвинуть. Как смотришь?
— Трех должностей, по-твоему, мало?
Ряднов не успел ничего ответить, потому что сверху забарабанили по крыше кабины, и от неожиданности старшина затормозил так, что грузовик стало водить по накатанной дороге.
— Гляди, командир, приехали, — Кремнев показывал рукой в сторону от дороги.
Снизу ничего не было видно из-за чахлого чапыжника, и старшина полез в кузов. Только оттуда он увидел, что метрах в четырехстах по железной дороге проходил состав с машинами, танками, бронетранспортерами. Состав медленно уходил на юг, расчеты зенитных орудий были на местах, а стволы танковых пушек расчехлены.
Никто из сидевших в машине не мог знать, что это и есть один из танковых полков дивизии «Бранденбург», брошенный к Унеюву, городку на Варте, где наши танкисты из восьмого гвардейского мехкорпуса генерала Дремова перерезали железную дорогу и важную рокадную линию, лишив противника возможности оперировать подвижными резервами по фронту и перебрасывать их из Померании на юг, в Силезию.
«Мы на запад, а они — на восток», — подумал старшина, и, когда поезд скрылся из поля зрения, грузовик рванул к переезду. Шлагбаум был закрыт, рядом стояла будка, в ней был пост из солдат дорожной охраны, которые так и не успели сообразить ничего, потому что постовую будку забросали гранатами, даже не сходя с машины.
Через пять километров показался лагерь, и там, когда подъехали, выяснилось, что освобождать его не надо — там уже были ребята из восьмого гвардейского корпуса со старшим лейтенантом. У него и рация была, и тут же, при старшине, он передал в штаб бригады о встреченном Фоминым немецком эшелоне с танками, и там, в штабе, отнеслись к известию с должным вниманием.
— Что с ними делать, не знаю, — говорил старший лейтенант про только что освобожденных людей из лагеря. — Сказали, что надо кормить, охранять, пока эта каша не кончится, а мне на них, веришь, глядеть страшно. Скелеты, а не люди.
— Охрана где? — поинтересовался Фомин, потому что следов боя почти не было видно.
— Сбежала охрана. Мы по льду реки на них вышли, а у них все пулеметы на дороги были нацелены. Немецкая аккуратность подвела.
Старший лейтенант продолжал жаловаться, рассказывая, до какой крайней степени истощения доведены в лагере люди.
— Мы им тут продсклад сразу открыли, а там только буряк мороженый, картошка и чуть-чуть сорного зерна. Они изголодались и его, прямо горстями, в рот.
— Где? — вскинулся Фомин.
— Что где?
