— Где продсклад? Скорее! Нельзя ее есть! — выкрикнул Фомин и рванулся к указанному офицером хранилищу, где копошилась толпа людей в полосатой одежде гефтлинков — заключенных гитлеровских концлагерей.
Старший лейтенант на бегу что-то говорил оправдывающимся голосом, но старшине некогда было слушать — он врезался в толпу и закричал:
— Стойте! Хальт! Не трогайте зерно!
Гефтлинки не обращали на него внимания и все продолжали набивать рты, карманы, полосатые лагерные шапки горстями сорной пшеницы с примесями овса и мелких скукоженных горошин.
Старшина попытался оттаскивать их, но это было таким же бессмысленным занятием, как попытка вычерпать воду из реки кружкой. Тела «полосатиков» были податливы, легки, а в глазах застыло голодное безразличие — те, кого он оттащил, снова поворачивались и шли к рассыпанному зерну.
— Оттаскивай их, лейтенант! Нажрутся и помрут!
— Товарищи! Граждане! Отойдите! — начал упрашивать офицер, боясь и дотрагиваться до кого-нибудь из этих живых скелетов, но толпа обтекала его и старшину и тянулась вовнутрь склада, а от бараков, ближних и дальних, все шли и шли люди, проведавшие про неожиданную возможность поесть.
Может быть, когда-то они и знали, что съеденное натощак зерно потом, разбухнув в желудках, становится источником мучительнейших болей, которые приводят даже к смерти, но страшные годы, проведенные в лагере среди торфяных болот, притупили разум и рассудок. Трудно сохранить крохи благоразумия, когда есть возможность набить желудок сейчас же, немедленно, хоть чем-то, напоминающим пищу.
Никакие слова не действовали.
Фомин встал на перегородку овощного бункера и прямо над головами лагерников, забыв про всякую экономию патронов, выпустил длинную, на треть диска, очередь из автомата.
— Стой! — крикнул он и, для доходчивости прибавив присловье, которое, по его разумению, должны были понимать все нации, закончил короткую речь еще одной очередью.
На стрельбу прибежали бойцы, и всем вместе удалось выжать лагерников из склада. Старший лейтенант тут же выставил у входа пост.
Бывшие пленные продолжали стоять полукругом, молча, и, казалось, безучастно слушали, как Фомин, путая вперемежку русские, польские и немецкие слова, объяснял, что в том, что они пытались сделать, крылась страшная опасность для них же самих.
— Люди вы или нет?! — выкрикнул старшина в ярости от собственной беспомощности и голодного безразличия «полосатиков».
Стало тихо, только дыхание на морозном воздухе выдавало в собравшихся со всех бараков живых.
— Люди, — ответил тощий высокий человек и вышел из толпы, прошел к входу и положил у ног часового свою полосатую шапку, полную зерна.
Положил осторожно, потом оторвал от нее глаза, выпрямился и сказал:
— Пшепрашем, панове россияне. Естем глодны.
Он глядел в глаза Фомину и оправдывался, что виноват голод. Старшина пожалел о своих словах, сказанных в запальчивости, когда остальные вслед за высоким тоже стали подходить и высыпать зерно. И еще он жалел, что не свела судьба с охранниками и им удалось уйти от его суда и праведного гнева. Они сбежали, спрятались, но он настигнет, обязательно настигнет их, кары людские — не божеские и не могут опаздывать бесконечно. Возмездие должно быть расторопным.
— Да, повидали, — сказал Ряднов уже на обратном пути. — Не забыть такое, и люди злее драться будут.
К самоходкам обратно добрались за четверть часа до истечения контрольного времени, отпущенного лейтенантом, и потом остаток дня и ночь ехали, пытаясь догнать головные группы. Миновали Клодаву, Сомпольно, Яблонку и к утру были в Гнезно. Там, возле одного из костелов — их оказалось многовато для такого маленького городка, — нашли штаб бригады. Им обрадовались, но, узнав, что в баках самоходок почти пусто, начштаба бригады сказал невесело:
— Мы все тут такие. Дошли до точки. Круговую оборону заняли, горючее, что могли, Пинскому перелили и одним батальоном вперед послали. На Познань. Может, ты все-таки за ним сможешь? Сколько еще протянешь? — Подполковник развернул перед лейтенантом карту.
— Если все три, то километров на двадцать хватит.
— Больше и не надо. У Пинского столько же. Догоняй.
— А с пехотой как? — спросил лейтенант, помня, что последний приказ, полученный взводом Фомина, обязывал пехоту оставаться в Гнезно.
— Очень просто с пехотой. Как были, так и останутся — мой приказ. Ответственность на мне, и потому даю письменный. Вот.
Подполковник синим карандашом написал:
«Взвод — ком. ст-на Фомин — 246 гв. сп, 82 гв. сд переходит в оперативное подчинение 44 гв. т. бриг. Нач. штаба п/п А. Воробьев».
— Если до пригородов Познани дойдете вместе с Пинским, то к наградам представлю сам, не дожидаясь, когда ваше начальство это сделает, спасибо скажу и на своих руках к вашему командиру дивизии отнесу. Понял, старшина?
