Глав союзников можно было понять. До конференции в Ялте оставалось немного, и заранее раскланяться со Сталиным было не лишним. Человек, у которого под рукой армии, способные при нынешнем характере войны проходить по четыреста километров в неделю, стоил того, чтоб в обращении к нему не жалели эпитетов. В преддверии переговоров с Россией, где будет стоять вопрос о государственных границах в послевоенной Европе, все происходившее на Востоке наводило на размышления, что оказать какое-нибудь давление при нынешнем положении вещей будет весьма затруднительно.
Взвод Фомина, получив свой участок круговой обороны от майора Пинского, приспосабливал старые развалины под огневую точку. Здесь же приткнулись САУ. В остывших телах самоходок было холодно, но там, невзирая на холод, спали механики-водители, которые всю ночь вели машины в непроглядной серости, скорее чутьем, чем зрением угадывая дорогу. Остальные члены экипажей занимались ремонтом и чисткой техники: пытались починить выбитые еще в Лодзи фары, перебивали пальцы гусениц, ставили выпавшие шплинты, чистили масляные потеки в моторных отсеках и снаружи.
— Скребницей чистил он коня, а сам ворчал, сердясь не в меру: занес же вражий дух меня на распроклятую квартеру! — продекламировал Ряднов, подошедший к танкистам. — Чего это вы его, ребята, натираете, как белого генеральского коня. Не один хрен на каком воевать? Пошли к нам, мы концентрат разогрели.
Однако его предложение было встречено не так, как он ожидал. Лейтенант, слышавший все сказанное, тут же поставил его по стойке «смирно».
— Ты, пассажир! — вышел из себя танкист. — Ты в танке никогда не горел? Чего молчишь? Быков! — крикнул он, и на оклик прибежал наводчик из командирского экипажа с иссиня-багровыми пятнами на лице и шее. — Вот, Быков, расскажи товарищу пассажиру из славной гвардейской пехоты, зачем мы каждое масляное пятнышко вычищаем, а то он не знает и басни Крылова рассказывает.
— Это не Крылов, товарищ лейтенант, а Пушкин, — оправдался Ряднов, но поправка не спасла, а усугубила положение.
— Не товарищ лейтенант, а товарищ гвардии лейтенант — вот что важно, а Крылов там или Пушкин — это стихи в боевой обстановке вредные, потому что любое масляное пятно на двигателе способствует, скажи ему, Быков, чему способствует?
— Воспламенению боевой машины, товарищ лейтенант, — сказал Быков и кивнул на Ряднова, — только он-то этого не знал.
— Мне все равно, как подрывается боеготовность — по знанию или по незнанию, с Крыловым или с Пушкиным. Еще раз такие разговорчики услышу — обеспечу полную катушку «губы» — все двадцать суток строгого. Уразумел?
— Уразумел, товарищ гвардии лейтенант.
— Можешь идти. И помни… — Лейтенант усмехнулся и добавил: — …Чудное мгновенье, когда тебя учили, на чем держится порядок в танковых войсках.
Обиженный Ряднов крутнулся так, что, будь вместо валенок сапоги, из-под каблуков бы искры посыпались, и продемонстрировал знание статьи строевого устава, где говорится о подходе к начальнику и отходе от него.
— А-а-атставить! — пропел лейтенант. Ряднов, успевший сделать несколько шагов, остановился и прикидывал про себя, какую оплошку мог еще допустить, повернулся «кругом» уже не так лихо, как в первый раз. — Ты зачем приходил?
— Вас на обед звать.
— Так бы и сказал. А ты танкистов баснями кормить. Помоги Быкову бутылки донести. Обед так обед. Что там у Пушкина на этот счет сказано?
Однако Ряднов промолчал, не желая далее развивать столь невыгодный для себя поэтический диспут, и направился с Быковым за яблочной, которую купили еще в лодзинском ресторане.
Танкист и Ряднов еще загружались — наводчик передавал бутылки с яблочной через люк водителя, когда из-за леса на малой высоте вынырнула пара «худых» — так называли на фронте «мессершмитты». Они шли на высоте верной штурмовки наземных целей, и все, кто был около самоходок, ткнулись носами в землю.
— Воздух!
Но «мессеры», набирая высоту, ушли на восток. Но буквально через несколько секунд за ними пронеслась еще одна пара, потом четверка, и ни один из них не сделал боевого захода. Бойцы, тревожно поглядывая на небо, вернулись к своим делам — не век же лежать.
— Товарищ лейтенант! — позвал дежуривший на приеме радист. — Комбат вызывает!
Лейтенант бросился к рации, и было слышно, как он весело кричит в ответ: «Понял! Есть!»
Это был приказ Пинского — заправить одну самоходку остатками горючего с двух остальных машин, посадить на нее сколько возможно десантников, и, не дожидаясь дополнительных распоряжений, присоединяться к «коробочкам», что скоро пройдут мимо. Самому лейтенанту Пинский приказал оставаться.
