Танковый комбат за несколько минут до появления первой пары «мессеров» узнал у поляка-обходчика две важные вещи: первая — западнее его батальона, километрах в десяти, на эти же дороги вышли наши танки — поляк рассказывал, что видел их перед самым рассветом, и еще он сказал, что совсем рядом с Беднарами расположен аэродром. Майор это принял к сведению, и, когда, буквально через пару минут, вылетели самолеты, он понял, что с таким соседством будет неуютно, и решил принять меры — собрал сколько мог горючего и снарядил взвод тридцатьчетверок, добавив к ним самоходку из прибывших утром. Вести взвод решил сам.
Через десяток минут танки и САУ с десантом въехали на лесную дорогу. Промелькнул столб с угрожающей надписью: «Ферботен!» и по сторонам зачастили ровненькие ухоженные сосенки прореженного на немецкий манер леса. Одиннадцать человек взвода Фомина прилепились на одну самоходку, и на ней было тесновато, но майор приказывал «брать под завязку», потому что группа все равно получалась маленькая: три танка, САУ, тридцать восемь человек десанта, а по немецким штатам на любом аэродроме полагался батальон охраны. Однако ни Пинского, ни танкистов, ни бойцов десанта такое соотношение не пугало — у них была внезапность, маневр, огонь, и почем все эти преимущества, майор доказал с первых секунд боя.
Четверка машин нахально выскочила из леса прямо на летное поле — бетонную полосу, показавшуюся Фомину бескрайней из-за того, что была ровная, подметенная и ухоженная, неуютная по солдатским меркам до жути, потому что, в случае чего, на ней было негде укрыться.
Это был не аэродром, а аэродромище!
Самолетов было много, и они ревели на разные голоса, и, может быть, еще и поэтому появление танков не было замечено сразу, и они успели ворваться на самолетные стоянки, когда только раздались первые выстрелы.
Охрана опоздала. Танковый десант рассыпался по закоулкам аэродромных построек, а сами танки дружно и слаженно приступили к работе. Командирская машина, приметив для себя спаренный зенитный «эрликон», из пулемета распугала от установки расчет и, будто ненароком, своротила вышку с застекленным верхом, второй танк выкорчевал антенну так, чтоб высоченная мачта, падая, стукнула по машинам и зацепила по крайней мере две из них, что находились на ремонтной стоянке.
Все это успел увидеть Фомин и по достоинству оценил слаженность танкистов — было видно, что они не первый аэродром в своей жизни берут. САУ, видимо руководимая майором по рации, тоже начала пока непонятное для старшины продвижение в дальний конец аэродрома. Фомин бросил взгляд в ту сторону, но ничего примечательного не увидел. Пора было действовать самому. Его людям в этом деле отводилась роль самодеятельности, и старшина прикинул про себя свой простой план действий в сложившейся ситуации: «Побольше шума и к делу приглядываться».
Два стоящих на отшибе домика, из которых начали выбегать вооруженные немцы, вполне заслуживали внимания, и Фомин махнул рукой своим.
— За мной! Гранаты в окна!
Взвод ворвался сразу в оба домика, исчерпав на этом весь элемент внезапности, оказался в сложном положении. Одиннадцать человек на два дома было все-таки маловато, а внутри оказались помещения дежурных эскадрилий, и, несмотря на то, что у летчиков были только пистолеты, дрались они зло и отчаянно, и если б не гранаты, то десантникам пришлось бы совсем плохо.
В коридорной свалке здоровый жилистый немец с целой стаей «птиц» на петлицах лягнул Фомина так, что помутнело в глазах. Старшина сжался внутренне, ожидая выстрела и понимая, что сейчас абсолютно беспомощен, но когда заставил себя открыть глаза, то увидел сползающее по стене тело стукнувшего его немца и озабоченное лицо Кремнева над собой.
— Здорово он тебя. Приткнись вон там в уголок, очухайся. Я тут побуду.
Фомин на карачках — иначе не мог — отполз в сторону и сел, прислонившись спиной к стене, стараясь перевести дух.
— Не торопись! Вперед наука будет. При таком деле в дверь надо боком входить, плечом вперед, а не как купец в лабаз.
— Больше не буду, — виновато улыбнулся Фомин. — Хорошо, что ты его завалил, а то я уж думал — хана! Чем ты его? — спросил старшина Кремнева, заметив, что в руках у того нет никакого «вспомогательного» предмета для ближнего боя — ни ножа, ни гранаты, а выстрела не было.
— Обыкновенно чем. Кулаком, — сказал Кремнев. — Мне батя покойный говорил, что когда мужиков в нашей семье прадедовскими статями бог наделял, то ему, бате, значит, голова досталась, а нам, детям — нас у него пятеро, — кулаки. И то, правду сказать, я по темноте своей с пятнадцати годов наравне с матерыми мужиками в стенке стоял. Дрались улица на улицу, конец на конец, а по престольным праздникам даже деревня на деревню. Потом как-нибудь расскажу. Сейчас некогда, пора кончать посиделки.
