Оставив меня переваривать услышанное, бандиты занялись Пугиком. Они действовали со сноровкой, свидетельствовавшей о том, что он — далеко не первый их клиент. Я даже охнуть не успел, как тело Игоря исчезло за парапетом. Следующим на очереди был я. Я убедился в этом, когда они обернулись ко мне с деловитым видом докеров у открытого трюма сухогруза.
— На счет три! — выкрикнул Косой и заржал. Он упивался моей беспомощностью, как паук парализованной ядом мухой в паутине. Я издал горлом такой жуткий звук, которого от себя не ожидал, но лишь еще больше рассмешил обоих палачей. Им он, похоже, даже понравился. Продолжая посмеиваться, они поволокли меня к бездне.
— ВЕРУЮЩИЙ В МЕНЯ, ДА НЕ УМРЕТ, — неожиданно проговорил я, понятия не имея, откуда взялись эти слова. — А ЕСЛИ И УМРЕТ, ОЖИВЕТ, И ВСЯКИЙ, ЖИВУЩИЙ И ВЕРУЮЩИЙ В МЕНЯ, НЕ УМРЕТ ВОВЕК.
Вероятно, это было из Библии, но вряд ли имело отношение ко мне, ведь я не был верующим, и, вероятно никогда в жизни не видел тех, кто истинно верят.
— Иди-ка ты на ххх! — откликнулся Косой, перекатывая меня через край, как чушку. Полетев вниз, я пронзительно завопил. Эхо бездонного колодца подхватило мои отчаянные вопли. В ответ Косой заулюлюкал.
Говорят, будто антилопа, попав в лапы льва, умирает мгновенно от разрыва сердца, и это именно та степень гуманности, на какую способна мать-природа. Не знаю, произошло ли со мной нечто подобное, сознание провалилось в пятки, когда я летел, но не выскользнуло вон, к величайшему моему сожалению. Мой полет длился целую вечность, по крайней мере, время приобрело свойства гуттаперчевого жгута, стало резиновым. Я ждал удара о дно колодца, от которого тело превратится в окровавленный блин, и дождался его, в конце концов.
От шлепка, звонкого, будто лопнуло панорамное окно, у меня заложило уши. Брызги полетели тысячей осколков. Весь правый бок обожгло огнем, дыхание сбилось. Изо рта, только что вопившего во всю глотку, вырвались пузыри. Черная вода сомкнулась надо мной, и я пошел на дно, продолжая болтать ногами, руки-то оставались связанными. Я ждал, что разобьюсь, оказывается, мне было суждено утонуть, захлебнуться в черной словно гудрон воде подземного озера.
***
Я открыл глаза и увидел небо, великолепный бирюзовый купол, разрисованный крошечными перистыми облаками. Их бесконечные стайки погонял ветер, бессмертный, неутомимый пастух. Я попробовал пошевелиться и не смог, ни единая мышца не действовала, при этом нервные волокна, отвечающие за осязание, сохраняли работоспособность. Я ведь каким-то образом ощущал, что подо мной твердый дощатый настил.
Я попытался вспомнить, что было со мной до того, как я уснул, и не смог. Что-то случилось на дороге, что-то нехорошее, я нисколько не сомневался в этом. Но, что именно, не знал. Воспоминания скреблись о переборку, заблокировавшую память, но, она была слишком прочной и плотной, даже смутные контуры за ней, и те оставались неуловимыми.
Оставив бесплодные попытки, скосил глаза, чтобы осмотреться. Как ни странно, это удалось. Какие-то люди склонились надо мной, поразительно, как это я сразу не увидел их лиц периферийным зрением. Наверное, принял за облака из-за причудливых головных уборов, состоявших из перьев, как в старых фильмах про индейцев.
Ага, они, никаких сомнений. У кого еще широкие скулы и горбатые носы, черные будто смоль длинные волосы и медный оттенок кожи? Кто, кроме индейцев, таскает грубые, сотканные из шерсти ламы пончо.
