Господи, как же мне понравилась эта идея на счет сна, а точнее снов, в первом из которых мы с друзьями стали жертвами дорожных разбойников, а во втором фигурировали индейцы, распевавшие погребальные гимны своему усопшему вождю Виракочи. Или, своим богам, чтобы проявили милость и к нему, и к ним. Этот, последний сон, скажу вам честно, внушал оптимизм. Еще бы, он-то ни при каких раскладах не мог даже близко считаться реальностью. Какие такие, спрашивается, индейцы в Крыму? Тут и с озерами-то негусто, если не принимать в учет Сиваш, но Гнилое море, это все же, не Титикака. Что же до краснокожих, то их здесь вообще отродясь не водилось. Разве что в семидесятых годах минувшего столетия, когда какая-нибудь союзная киностудия, вроде Одесс- или Ленфильма, снимала в предгорьях отечественные экранизации романов Фенимора Купера или Майна Рида. По всему выходило, что я оставался в «Морском берегу», где дрых без задних ног. На худой конец, снова отключился в машине. Следовательно, стоило мне проснуться…
Ухватившись за спасительную версию, как за пеньковый канат, я попробовал подтянуться на нем, вскарабкаться чуть выше, подальше от мрачной поверхности, над которой плавал, клубясь, желтый туман безумия. Но, воображаемая веревочная лестница немедленно дала слабину. Это был заведомо ложный путь.
Я топнул ногой. Звук вышел гулким. Подземелье казалось безразмерным, было где разгуляться эху, и до тошноты реалистичным.
Человеку свойственно искать системы координат, точки опоры, без которых любая дорога — блуждание наобум по трясине, с риском угодить в пропасти шизофрении буквально на каждом шагу.
— Где ты такие сны видел, с эхом и бетонным полом?! — Я снова топнул. — Где, а?!!
— А-а-аааа, — откликнулось подземелье.
Покачиваясь, как пьянчуга, перевернулся, встал на колени, грешник, никогда не считавший себя грешником, собравшийся покаяться, но не представляющий толком, как. Мне стало страшно, так страшно, как ни разу в жизни. Вчерашние события не представлялись сном, сегодняшнее подземелье — тем паче. Если что и подходило на роль видений, разве что индейцы с озера Титикака. Что же до всего остального…
Жуткая в своей простоте, а потому убийственно правдоподобная догадка поразила меня, как торпеда цель. Я замер, оглушенный, постигнув истинное положение вещей. Я захотел провалиться под землю, только это уже случилось.
Эти два слова объясняли все. Подлежащее и сказуемое. Вроде тех, какие на днях мы проходили с Юлькой, перелистывая учебник. Мы определили дочку в приличный частный лицей, девизом которого было ленинское «учиться, учиться и учиться», хоть, конечно, никто не распространялся, кому принадлежит эта крылатая фраза, ведь самого Ленина из истории вычеркнули. О задании на лето к стыду, вспомнили только в конце июля. Я бы так и не хватился, если б не жена, самая ответственная из нас троих. Пару дней назад Светлана взялась за голову:
— Первое сентября на носу, а ты и в ус себе не дуешь! — напустилась она на дочку. — И ты хорош, Сергей, тоже мне, отец называется…
Теперь эти члены предложения, черт бы их побрал, вылезли наружу, чтобы я понял — первое сентября — НИКОГДА НЕ НАСТУПИТ. По крайней мере, для меня. Я никогда больше не увижу дочь. Ни как она пойдет во второй класс, ни как будет взрослеть, не увижу ни ее выпускного бала, ни свадьбы. Никогда не обниму жену, не прижмусь щекой к ее щеке, чтобы почувствовать тепло и услыхать обыкновенное ее: «уйди, колючий». На самом деле она никогда не хотела, чтобы я уходил, и вот я ушел, вопреки ее желанию. Правда, она каким-то образом предчувствовала это, ведь сказала мне, что я не вернусь.
Я затаил дыхание, в ожидании картинок прошедшей жизни, о которых любят рассказывать специалисты по изучению посмертного опыта. Теперь я был на той, темной стороне Пограничья, и мог либо подтвердить, либо опровергнуть их слова. Но, никаких картинок мне не показали. Только невыносимое, убийственное отчаяние навалилось на меня тысячетонным грузом. Не помню, ждал ли появления светящегося эскалатора, посредством которого герой Патрика Свейзи вознесся на Небеса в «Привидении», вряд ли. Да и кто сказал, что меня ждали там, на Небе. Ничего радикально плохого я, правда, никогда не делал. Но и ничем хорошим, если на чистоту, похвастать тоже не мог.
***
