Неожиданно толпа на площади зашевелилась, зароптала, как море, когда в ясный день налетает шальной вихрь. Послышались оживленные возгласы, несколько человек сбросили шапки, их примеру последовали остальные, началась цепная реакция, по площади прокатила волна, как на современных стадионах, когда десятки тысячи болельщиков устраивают на трибунах настоящие шоу, демонстрируя чудеса командных действий. Колпаки, береты и шапероны все еще слетали с голов в дальних рядах, когда на балконе появилась делегация, состоявшая, судя по роскошной парче, золоту и прочим аналогичным атрибутам, из высших церковных иерархов. Один из них сразу приковал мое внимание. Рослый, дородный, с надменным лицом под украшенной драгоценными камнями высоченной тиарой, он держался, как повелитель и был таковым. Опираясь при ходьбе на инкрустированный бриллиантами золотой посох, этот человек важно прошествовал к перилам и оперся на них. Остальные последовали за ним гуськом, держась на почтительном расстоянии. При появлении живого идола толпа внизу загудела, гудение быстро переросло в восторженный рев, когда Папа (конечно, как я мог ошибаться, это был именно он, верховный понтифик, суверен Святейшего престола и преемник самого Святого Петра на Земле), воздел к небу ухоженные белые ладони. Редко какой из его пальцев оставался без перстня, а когда задрались широкие рукава его роскошной шитой золотом ризы, компанию перстням составили браслеты, украшавшие запястья первосвященника. С минуту Папа наслаждался обожающим рыком паствы, можно сказать, купался в нем, затем сделал строгий предостерегающий жест, все мол. Гул будто отрезало. Первосвященник поманил перстом кого-то из свитских. Из-за его спины немедленно выступил дородный краснощекий кардинал, одетый лишь ненамного скромнее самого суверена. С громким хрустом сломав красную сургучную печать, церковный нотабль развернул грамоту длиной с простыню. Кашлянул, готовясь зачитать приговор. Виселица, установленная по центру площади, не оставляла сомнений в том, каким он будет, но, видать, присутствующие тщательно соблюдали формальности.
— Джироламо Савонарола! — пророкотал кардинал-глашатай безукоризненно поставленным баритоном, — Доменико Буонвичини! Сильвестро Маруффи! Еретики, упорствующие в своей ереси, что идет от дьявола, лжепастыри и волки в овечьих шкурах! Преступники, отринувшие лоно святой церкви… — кардинал сделал глубокий вдох, толпа в ожидании замерла, — отпускаются на волю!!! — провозгласил он. Тысячи глоток откликнулись торжествующим ревом. Я, признаться, уже чуть было не перевел с облегчением дух, но, не успел, поскольку краснощекий кардинал, дав пастве выкричаться, продолжил:
— Отпускаются на волю и отлучаются от Святой католической церкви, чтобы быть преданными в руки гражданских властей благочестивого города Флоренции. Которые… — кардинал вскинул левую руку, призывая толпу к спокойствию, — которые присудили Джироламо Савонаролу, Фра Доменико и Фра Сильвестро, как вероотступников и злодеев, осмелившихся возводить хулу на Святой престол и его суверена папу Александра VI, к смерти через повешение и последующее очищение огнем.
Толпа в экстазе заревела так, что вибрации перекинулись на стены, стекла в стрельчатых окнах, через которые я наблюдал за аутодафе, задрожали.
— Да поглотит огонь смрадные тела еретиков, и обратит в пепел их гнусные ереси, которые развеет ветер! — торжественно закончил краснощекий кардинал.
На помосте пришли в движение палачи, очнулись от дремы, набросили удавки на шеи жертв. Двое из смертников, те, что были помоложе, совершенно потерянные, продолжали смотреть в пол, готовый вот-вот уйти из-под ног в самом прямом смысле этого слова. Третий — седой, даже не шелохнулся, продолжая смотреть за горизонт. Ударили барабаны.
— В твои руки, Господи, предаю дух мой, — крикнул один из молодых смертников. То ли Доменико Буонвичини, то ли Сильвестро Маруффи, не могу сказать.
— Прости нам Гос... — начал второй, но его восклицание прервал табурет, ловко выбитый палачом.
Несчастные парни забились в агонии, вытанцовывая свои последние па. Толпа, глядя на эти конвульсии, завизжала. Стул под седоголовым оставался на месте, но я не думал, будто ему сохранили жизнь, скорее уж, оставили на закуску, заодно предоставив возможность вдоволь налюбоваться агонией товарищей. Но, Савонарола лишь отрешенно созерцал даль.
— Пророк, настало самое время сотворить чудо! — надрывалась толпа. — Пророк, спаси себя, если можешь!
